Центральная Азия – 2026: от приза для великих держав к геостратегической платформе

В 2025 году Центральная Азия из белого пятна на картах превратилась в источник международных новостей, которые невозможно игнорировать. За несколько месяцев прошла целая череда важных региональных саммитов: в апреле состоялась встреча лидеров ЕС и Центральной Азии в Самарканде, в июне прошёл саммит «Китай – Центральная Азия» в Астане, в октябре – саммит «Россия – Центральная Азия» в Душанбе, в ноябре – организованный США саммит по Центральной Азии в Вашингтоне. Добавьте к этому первую встречу лидеров «Центральная Азия + Япония» в Токио в декабре и дипломатическую подготовку к первому саммиту «Центральная Азия + Республика Корея», который должен пройти в Сеуле в 2026 году, и навязшие в зубах рассуждения о «заднем дворе», «буферной зоне» и «регионе без выхода к морю» станут выглядеть явно устаревшими. Хотя о Центральной Азии часто говорят как о связующем звене между регионами, она обретает всё больше самостоятельности и влияния.

Речь уже не идёт о выборе между Китаем, Россией, США, Европой, Японией или Южной Кореей. С 2026 года и далее она, скорее всего, будет использовать связи со всеми ними как своего рода инвестиционный портфель из пересекающихся коридоров, обходных путей для санкций, сырьевых сделок и гарантий безопасности. В сущности, элиты Центральной Азии уже ведут себя в логике портфельного менеджмента, используя внимание Запада для повышения своей значимости, но при этом по-прежнему опираясь в вопросах повседневного выживания на китайско-российский фундамент. Такая портфельная логика демонстрирует, что новая региональная дипломатия саммитов – не просто оппортунизм. Это стратегия – диверсифицировать риски, хеджировать от потрясений и никогда не отдавать контроль в руки одного партнёра. Для Азии сейчас исключительно удобный момент. Пока идёт переписывание правил в вопросах взаимодействия и комплаенса, а также перестройка цепочек, Токио и Сеул активно проникают в регион.

На фоне заголовков о соперничестве великих держав часто недооценивается стремление Центральной Азии стать самостоятельным регионом, а не просто набором из пяти государств, перетягиваемых более крупными соседями. В 2024 году пять лидеров приняли концепцию регионального сотрудничества «Центральная Азия – 2040» и дорожную карту на 2025–2027 годы, включая планы по промышленному сотрудничеству, трансграничным логистическим хабам, а также по климату и экологии. Это предполагает, что регион хочет сначала выработать собственные планы и только затем присоединяться к внешним инициативам, будь то «Пояс и путь», «Глобальные ворота» или что-то ещё. В старых идеях о «Большой игре» Центральная Азия позиционируется как приз. В новой реальности регион пишет правила игры и отбирает её участников. Вместо того, чтобы искать покровителя, Центральная Азия распределяет риски между китайской инфраструктурой, российской «жёсткой» безопасностью, западными рынками и стандартами, а теперь и японскими и корейскими технологиями.

Политика коридоров – это та сфера, которую посторонние зачастую понимают категорически неверно. Транскаспийский Средний коридор будет иметь большее значение в 2026 году, но не станет монопольным маршрутом, заменяющим все остальные. Реальная борьба идёт за то, кто будет контролировать «переключатели»: порты и железнодорожные «бутылочные горлышки», таможенное ПО, логистические стандарты, страховые режимы и условия финансирования, которые определяют, какие проекты переживут следующий шок. Китай по-прежнему предлагает скорость и масштаб. Пекин облёк инициативу «Пояс и путь» в институциональную оболочку через механизм регулярных саммитов (Сиань в 2023 году, Астана в 2025 году) с встречами лидеров, постоянным секретариатом и новым договором о вечной дружбе, закрепляющим предпочтительные нарративы в юридическом тексте. Европейское предложение стратегическое, но более медленное. В Самарканде Брюссель провозгласил Центральную Азию «предпочтительным партнёром», пообещав 12 миллиардов евро на транскаспийские перевозки, зелёную энергетику, цифровую связь и цепочки создания стоимости критически важного сырья в рамках «Глобальных ворот». Однако даже сочувствующие ЕС аналитики признают, что путь от европейских обещаний до выделения средств часто бывает небыстрым. Россия, находящаяся под санкциями, продвигает связность по линии «Север – Юг» как способ сохранить встроенность. Конкуренция проектов здесь реальна, монополия одного коридора – нет.

Также следует учитывать санкционную спираль. Теневая экономика превратила некоторые территории Центральной Азии в перевалочные пункты. Когда экспорт санкционных товаров из ЕС и США в Россию рухнул, экспорт тех же продуктов в соседние с Россией страны резко вырос. Наглядный пример – падение экспорта автомобилей из ЕС в Россию на 78 процентов при росте экспорта в Казахстан на 268 процентов. Исследование ЕБРР показывает, что санкции создали прослойку транзитных государств. Такие страны-коридоры, как Казахстан и Киргизия, получают выгоду от реэкспортной динамики и роста государственных доходов. Это создаёт неоднозначную мотивацию: посредники могут предпочитать «управляемую напряжённость» – не потому, что они любят войну, а потому, что прибыльность в серой зоне растёт, пока действуют санкции. Западная политика также противоречива. Европа усилила противодействие обходу санкций и напрямую нацелилась на банки Таджикистана и Киргизии, в то время как более широкая коалиция по-прежнему пытается совмещать санкции с дипломатией. В 2026 году давление с требованиями соблюдения санкций на банки, логистические компании и ИТ-платформы, вероятно, возрастёт, что подтолкнёт регион ещё аккуратнее балансировать: в каких-то случаях сотрудничать с Западом, а в каких-то –закрывать глаза на нарушения санкций.

Ключевые минералы и экологический переход – более «чистый» и потенциально даже более значимый сюжет в сфере экономики. Здесь влияние региона структурное: декарбонизация требует интенсивного использования минералов, а диверсифицированные цепочки поставок требуют новых источников, а не только новых лозунгов. Вашингтон пытается перейти от диалога к сделкам, используя саммиты как «презентацию минералов, самолётов и коридоров» и связывая повестку дня с более широким американским стремлением к Диалогу по критически важным минералам и к контролю США над цепочками поставок. Европейский подход заключается в привязке минералов к стандартам, финансам и созданию цепочек создания стоимости – это сильный ход, но более медленный. Всё это радикально меняет идентичность Центральной Азии. В 2026 году регион, вероятно, будет превращаться из транзитной зоны в ресурсный хаб декарбонизирующегося мира, с опорой на лицензии, офтейк-контракты и ESG. Даже Китай, доминирующий в торговле и инфраструктуре, всё чаще вынужден идти на компромиссы, потому что добыча и переработка – это именно та сфера, где правительства Центральной Азии могут требовать передачи технологий, создания рабочих мест и развития промышленности на местах.

При всей экономической диверсификации архитектура безопасности остаётся ориентированной на Россию. Организация Договора о коллективной безопасности (ОДКБ), поддерживаемая российскими базами в Казахстане, Таджикистане и Киргизии, по-прежнему выглядит единственной функционирующей структурой коллективной обороны в регионе. Предложение Москвы просто и практично: безопасность, рабочая сила и старые связи, плюс способность быстро предоставить ОМОН, дешёвый природный газ и рынок труда, когда правительства чувствуют уязвимость. Вот почему, даже опасаясь чрезмерной зависимости, Центральная Азия, вряд ли станет «дерусифицировать» безопасность в 2026 году – особенно с учётом неопределённости в Афганистане и трансграничных угроз. Таким образом, в регионе сохранится китайско-российское «разделение труда»: Китай лидирует в торговле, инфраструктуре и инвестициях, в то время как Россия остаётся по умолчанию поставщиком «жёсткой» безопасности и доступа на рынок труда. Это требует поиска баланса: необходимо диверсифицировать экономику, чтобы снизить уязвимость, полагаясь при этом на привычные структуры безопасности для предотвращения нестабильности.

Именно здесь Япония и Южная Корея способны играть большую роль, чем может показаться. Их вес меньше, но их имидж не связан с угрозами: передовые технологии, целевое финансирование и минимальная загруженность вопросами безопасности. Саммит 2025 года в Токио повысил статус формата «Центральная Азия + Япония» до механизма уровня лидеров с принятием Токийской декларации и запуском новой инициативы, ориентированной на промышленную модернизацию, диверсификацию, энергетику и экологическое сотрудничество. Суть не в масштабе – Япония не может в краткосрочной перспективе заменить Китай как торговый двигатель или Россию как гаранта безопасности, – а в роли «третьей опоры», особенно в сфере минералов и оборудования для Среднего коридора, а также в перспективных областях ИИ и человеческого капитала.

То, что первый саммит «Центральная Азия + Республика Корея» был перенесён на 2026 год, само по себе показательно. С одной стороны, это отражает внутрикорейскую политическую нестабильность, но с другой – тот факт, что он не был отменён, свидетельствует, что отношение к Центральной Азии как к стратегическому торговому и дипломатическому узлу стало консенсусом, признаваемым любым правительством в Сеуле. Для государств Центральной Азии такое сочетание – технологии с минимумом геополитики – идеально соответствует портфельной логике.

Для Японии и Южной Кореи Центральная Азия также открывает возможности для развития давно застопорившегося трёхстороннего сотрудничества КЯК (Китай – Япония – Корея). Это направление уже внесено в повестку дня. В конце концов, обходящий Россию Средний коридор, на который делают ставку Токио и Сеул, не может обойтись без китайских портов и железных дорог, а давно запланированная железная дорога Китай – Киргизия – Узбекистан, переходящая сейчас со стадии проекта в стадию строительства, ещё больше укрепит эти связи. Это, в свою очередь, поможет снизить напряжённость между тремя державами Северо-Восточной Азии и оживить трёхстороннее сотрудничество, председательство в котором сейчас осуществляет Япония.

В 2026 году в Центральной Азии будет – одновременно – больше внешнего присутствия и больше автономности. Внешним наблюдателям стоит смириться с этим парадоксом. Западные государства говорят о «снижении рисков» в отношениях с Россией и Китаем, но в Центральной Азии снижение рисков – это не разъединение, а диверсификация. Это сети коридоров, сырьевых контрактов, пакетов стандартов и связей в сфере безопасности, которые в той или иной форме по-прежнему проходят через Пекин и Москву. Вопрос в том, смогут ли внешние державы принять Центральную Азию в качестве платформы для переговоров, а не приза, который нужно завоевать.