Суверенитет и территориальная целостность: от сакральной нормы к селективной интерпретации

Недавно завершившаяся первая четверть XXI века войдёт в историю международных отношений как период, когда ведущие мировые игроки стали всё более свободно и селективно интерпретировать нормы международного права, касающиеся признания новых государств и территориальной целостности существующих.

Территориальных споров, решавшихся силой, равно как непризнанных и частично признанных государств с фактическим контролем над территорией было достаточно и во второй половине XX века. Но у той эпохи было несколько важных черт.

Во-первых, в эпоху холодной войны возникло несколько государств, внешнее признание которых было обусловлено стороной, занимаемой в биполярной конфронтации. В разные периоды страны мира делились на довольно предсказуемые объединения в зависимости от того, признают ли они ГДР или ФРГ, КНДР или Южную Корею, ДРВ или Южный Вьетнам. Отметим, на Западе блоковая дисциплина была менее жёсткой, чем на Востоке – так, например, большинство стран западного блока установили отношения с КНР задолго до того, как это сделали США.

Во-вторых, де-факто государства, возникавшие на волне сепаратистских движений в процессе или после деколонизации, не получали признания со стороны крупнейших мировых держав, хотя могли пользоваться их негласной поддержкой. Речь идёт прежде всего об Африке, где появлялись такие образования, как Государство Катанга (1960–1963), Республика Биафра (1967–1970), Республика Кабинда (август – ноябрь 1975) или самая долгоживущая из них и выбивающаяся из общего ряда Родезия (1965–1979). Из них только Биафра получила ограниченное международное признание – со стороны нескольких африканских государств. В общем и целом сепаратизм в «третьем мире» воспринимался и Советским Союзом, и Соединёнными Штатами как угроза существующему порядку и не поощрялся.

Провозглашение независимости Бангладеш в 1971 году стало примечательным исключением. Несмотря на то, что США и значительная часть западного блока поддержали Пакистан, выступая за сохранение статус-кво, большинство стран мира признали новое государство вскоре после капитуляции пакистанских войск. Любопытно, что важнейшим противником независимости Бангладеш стал Китай, признавший его одним из последних – уже после того, как это сделал Пакистан.

В-третьих, в годы холодной войны несколько государств, бывших ранее колониями европейских держав, осуществили акции, соответствующие определению аннексии, но получившие диаметрально различные оценки. Присоединение Индией Гоа в 1961 году и Сиккима в 1975 году было достаточно быстро признано международным сообществом, несмотря на критику со стороны ряда стран. Напротив, оккупация Восточного Тимора Индонезией и раздел Западной Сахары Марокко и Мавританией в том же 1975 году встретили широкое осуждение. США, хотя и оказывали негласную поддержку Индонезии и Марокко и признавали аннексии де-факто, от официального признания воздерживались.

На заключительном этапе холодной войны Вашингтон проявлял осторожность в признании государств, появившихся в результате распада СССР и Югославии. Так, США не торопились признавать независимость Украины – это произошло только 25 декабря 1991 года, в день официального роспуска СССР – и скептически относились к шагу Канады, установившей дипломатические отношения с Украиной на следующий день после референдума о независимости 1 декабря. И несмотря на то, что официальной политикой Вашингтона было непризнание включения прибалтийских государств в состав СССР, на протяжении всей холодной войны это было лишь формальностью, хотя и неприятной для Москвы. В 1991 году США, в отличие от некоторых своих союзников по НАТО, воздерживались от признания независимости трёх республик вплоть до того момента, когда стало очевидно, что Москва готова на их выход из состава СССР.

В первые десятилетия после окончания холодной войны территориальная целостность государств оставалась принципом, приверженность которому декларировали все мировые игроки. Политическая и военная поддержка, которая оказывалась непризнанным государствам, возникшим в ходе распада СССР и Югославии, не перерастала в официальное признание; они оставались в «серой зоне». То же касалось и фактических границ, проведённых в одностороннем порядке в результате войн – в первую очередь на Ближнем Востоке.

Сколько бы ни говорилось о том, что случай Косово нельзя рассматривать в качестве прецедента, его частичное признание начиная с 2008 года стало важнейшей вехой в истории современной международной системы. Формально косовский случай напоминал бангладешский: явные несправедливости со стороны центрального правительства в отношении большинства населения региона, его политическая, а затем вооружённая борьба и, наконец, вмешательство внешней силы. Существенным отличием стало то, что в роли внешней силы выступил военно-политический блок под руководством США, который не находился в условиях стратегического соперничества с оппонентом, не сталкивался с противовесом в лице сопоставимой силы и использовал локальный конфликт для продвижения своего видения мирового порядка.

«Показательная порка» Югославии стала олицетворением новых международных правил, которые стремился внедрить Вашингтон в эпоху своего «однополярного момента».

Применительно к случаю Косово их суть можно свести к следующему: «Мы будем определять, достойно ли государство А суверенитета над территорией Б, руководствуясь своими представлениями о том, что правильно». Осознание того, насколько опасен такой подход, отразилось в расколе по признанию Косово не только в международном сообществе в целом, но и в самом западном блоке.

Однако общепризнанное табу было снято, и в том же 2008 году Россия вывела из «серой зоны» Абхазию и Южную Осетию. Несмотря на то, что международный масштаб их признания – равно как и признания последующих территориальных изменений на постсоветском пространстве – был гораздо меньше, чем в случае Косово, Москва также сделала заявку на изменение правил игры. Фактически её послание миру заключалось в следующем: «В зонах наших жизненно важных интересов мы сами определяем границы, а за их пределами – следуем общепризнанным нормам». Отсутствие универсалистских претензий и понимание масштаба угрозы интересам России в условиях продвижения «самого успешного военного альянса в истории» к её границам сделали позицию Москвы приемлемой для значительной части стран мирового большинства даже в отсутствие формального одобрения. Собственно говоря, мировое большинство и кристаллизовалось в 2022 году благодаря отказу последовать призыву Запада к противостоянию России на всех уровнях по причине нарушения ею правил международного общежития. К тому времени уже было очевидно, что эти правила не абсолютны.

Их дальнейшему размыванию немало содействовали США при Дональде Трампе. В 2017 году он принял решение о признании Иерусалима столицей Израиля и переносе туда американского посольства. Решение вызвало широкий негативный резонанс в мире как подрывающее процесс мирного урегулирования, однако не закрывало вопрос о статусе города (то есть формально не отрицалось право палестинцев на его восточную часть). Гораздо более однозначным было решение 2019 года о признании израильского суверенитета над Голанскими высотами, буквально поставившее США и Израиль против всего мира, который считает эту территорию оккупированной.

В 2020 году Трамп принял очередное важное решение по вопросу суверенитета над территориями, признав Западную Сахару частью Марокко. Рабат является традиционным союзником Вашингтона в Северной Африке, и фактическая аннексия бывшей Испанской Сахары никогда не мешала развитию мароккано-американских отношений, хотя и не имела официального признания. При Трампе признание суверенитета Марокко над Западной Сахарой стало «призом» для Рабата за нормализацию отношений с Израилем. Сам Израиль признал суверенитет Марокко над Западной Сахарой в 2023 году.

Можно было бы сказать, что по данному вопросу США и Израиль (теперь уже вместе с Марокко) вновь противопоставили себя остальному миру, но есть один важный нюанс. Если список стран, признающих суверенитет Марокко над Западной Сахарой ограничивается этими тремя, то идея плана автономии региона в рамках королевства имеет гораздо больше сторонников. Это подтвердило голосование в Совете Безопасности ООН 31 октября 2025 году по резолюции 2797, которая констатирует, что «подлинная автономия под суверенитетом Марокко может быть одним из наиболее реалистичных решений». Резолюция была поддержана одиннадцатью из пятнадцати членов СБ ООН в том числе тремя постоянными (Россия и Китай воздержались), что стало большим успехом марокканской дипломатии.

Важное событие в мире непризнанных государств и территориальных споров произошло в декабре 2025 году, когда Израиль первым из стран – членов ООН признал независимость Сомалиленда. Неформальные отношения между Тель-Авивом и Харгейсой существовали большую часть истории самопровозглашённого государства, считающего себя преемником Государства Сомалиленд, которое официально получило независимость от Великобритании и просуществовало пять дней в июне 1960 года, прежде чем объединиться с бывшим Итальянским Сомали. Формализация израильско-сомалилендских отношений произошла на фоне оформления двух негласных коалиций на Ближнем Востоке, в орбите которых оказался и Африканский Рог. С Израилем тесно взаимодействуют ОАЭ и Эфиопия, а противостоят им Саудовская Аравия, Египет, Турция и Сомали. Последнее играет ключевую роль в планах Турции закрепиться на востоке Африки, поэтому решение Тель-Авива стало ещё одним фактором обострения противоречий с Анкарой.

Что касается Вашингтона, то вероятность признания им Сомалиленда является весьма высокой. Дело не только в том, что Харгейса пользуется поддержкой Тель-Авива и готова присоединиться к «соглашениям Авраама», а Трамп испытывает личную неприязнь к Сомали, продиктованную, по всей вероятности, ненавистной ему фигурой члена Палаты представителей Ильхан Омар. В феврале руководство Сомалиленда предложило Вашингтону доступ к своим природным богатствам и военные базы на своей территории – в явной надежде на то, что этот язык сделок, понятный Трампу, проложит путь к дипломатическому признанию.

Последние сюжеты иллюстрируют то, как суверенитет и территориальная целостность – эта «священная корова» предыдущей эпохи истории международных отношений – теряют свою сакральность. Государства начинают трактовать их всё более инструментально, а то, что раньше находилось в «серой зоне», легализуется. Политическая карта мира никогда не была единой для всех, – к примеру, Индия и Пакистан почти восемьдесят лет изображают свои границы взаимоисключающим образом, не сообразуясь при этом с реалиями на земле. Но сегодня таких расхождений становится всё больше, а страны с особым мнением по тем или иным территориальным вопросам всё меньше заботятся всеобщим признанием этого мнения.