Безопасность в Европе: проблема без архитектуры решения

Проблематика безопасности в Европе переживает практические и концептуальные изменения. В практическом плане регион находится в тяжёлом политическом кризисе. Его эпицентром стал конфликт на Украине, а содержанием – противоречия России и стран НАТО по широкому кругу вопросов. Практическая сторона, в свою очередь, ознаменовала концептуальный кризис идеи европейской безопасности в том виде, в котором она складывалась на протяжении нескольких десятилетий. В её основе лежал постулат о том, что дилеммы безопасности в Европе можно решить через систему основополагающих принципов, международных договоров и институтов, которые бы исключали возможность военных конфликтов.

Сегодня архитектура европейской безопасности находится в руинах. В России же произошла смена фокуса с европейской на евразийскую перспективу, что само по себе стало крупным сдвигом внешнеполитического мышления страны. Внешнеполитическая идентичность страны уходит от концентрации на европейском и шире – западном направлении. Именно с Евразией связываются теперь надежды на построение устойчивой архитектуры безопасности. Впрочем, кризис концепции европейской безопасности и проектов её архитектуры вряд ли означает снятие проблемы безопасности в Европе как таковой. Продвигая идею архитектуры безопасности в Евразии, Россия будет сталкиваться с проблемой безопасности в Европе. В ближайшей перспективе способом контроля рисков будет баланс сил. Причём как со стороны коллективного Запада, так и со стороны России.

В современном виде проблема европейской безопасности определяется риском прямого или опосредованного конфликта между Россией и западными государствами, объединёнными Североатлантическим альянсом. В подобном виде ближайшие корни проблемы уходят в Ялтинско-Потсдамскую систему, сложившуюся по результатам Второй мировой войны. Её составляющими стали (а) решение немецкого вопроса путём раздела Германии; (б) фактическое разделение Европы на два идеологических лагеря – социалистический блок во главе СССР и условно «либерально-демократический» блок во главе с США; (в) военно-политическое оформление двух лагерей в виде военно-политических союзов – Организации Варшавского договора и НАТО.

В проблемном плане можно было говорить о дилемме безопасности двух блоков: в их отношениях присутствовали антагонизм и взаимный страх военной агрессии, а также опора на военное сдерживание как средство решения проблемы. В основе сдерживания лежал баланс сил, характеризуемый постоянной гонкой ядерных и обычных вооружений. Способность обеих сторон поддерживать баланс сил стала важным фактором предотвращения новой войны в Европе. Хотя соперничество СССР и США было глобальным и выходило далеко за пределы географической Европы, именно здесь сосредотачивались крупнейшие военные контингенты и именно здесь в случае войны произошли бы наиболее масштабные сражения, в том числе с использованием ядерного оружия.

Закономерно, что именно в европейском контексте возникла концепция архитектуры европейской безопасности, то есть системы этических, политических и правовых норм и институтов, решающих или по меньшей мере снижающих остроту дилеммы безопасности. Сама идея решения дилеммы безопасности через создание подобной архитектуры имеет давнюю интеллектуальную традицию. Европейский регион раздирался войнами на протяжении столетий, при этом он превратился уже к XVII веку в пространство передовых военных технологий и стоявших за ними хозяйственных укладов. Зачатки концепции архитектуры безопасности в их относительно современном (модернистском) виде можно найти в трудах французских и немецких философов ХVIII–XIX веков. Уже тогда было ясно, что баланс сил носит временный характер и в долгосрочном плане проблему войны не решает. Выстроить систему безопасности в Европе так и не получилось, несмотря на обилие идей. ХХ век стал апофеозом военных кризисов. На пике холодной войны становилось всё более очевидным, что новая война оставит от Европы дымящиеся головни.

Интересно, что в период холодной войны европейская безопасность впервые стала определяться не вполне европейскими игроками. Строго говоря, ключевыми соперниками были две державы, которые географически частично или полностью не вписывались в Европу и для которых европейский компонент не определял в исчерпывающей мере их идентичность. США располагались на другом континенте. Их политическая идентичность строилась на отрицании «деспотической» Европы, хотя в политико-философском и культурном плане их связи с Европой были сильны. Сама идея американской демократии базировалась на концепциях французского Просвещения, а культура формировалась европейскими этносами во всём их разнообразии. Культурно США не отрывались от Европы, хотя политически выросли в мощного игрока за её пределами. Россия (а затем СССР) входила в европейский субконтинент с Востока. Но по мере своего расширения Россия постепенно продвигалась вглубь Евразии на Севере, Востоке и Юге. Географически Россия вышла за пределы Европы, причём специфика её расширения явно отличалась от колониальной экспансии европейских империй. Что более важно, задолго до своего быстрого продвижения в Евразии Россия явно выбивалась за пределы Европы как христианского сообщества. Её христианская идентичность отличалась от католического, а затем и протестантского кода. На неё оказало влияние интенсивное взаимодействие с восточными культурами. В самой Европе, невзирая на её политическую разобщённость, Московская Русь, а затем и Россия воспринимались как «значимый другой». В XVII–XVIII веках Россия начинает интенсивно заимствовать европейские технологии, способы организации армии и промышленности. Смесь таких заимствований с собственными алгоритмами политического развития спасает Россию от судьбы Китая периода Опиумных войн.

Россия – мощный военный игрок, деятельно участвовавший в европейской политике. Но так и не ставший собственно европейским.

Не помогла европеизация элиты в имперский период, а затем и модернизация в ХХ веке на базе социализма – европейской политической доктрины. Страна политически оставалась другой, даже несмотря на периодические попытки стать в Европе своей.

Таким образом, в период холодной войны во второй половине ХХ века Европейский регион оказался в тисках между двумя внешними игроками, вокруг которых сформировался пул европейских союзников. В 1975 году Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе стало крупным шагом на пути формирования архитектуры европейской безопасности. Её важной характеристикой было признание границ, появившихся после окончания Второй мировой войны. Однако завершение холодной войны всё же определялось не столько движением к новой архитектуре европейской безопасности, сколько нарастающим отставанием и кризисом в СССР и советском блоке в целом. Выход из холодной войны через взаимные договорённости с противником и формирование архитектуры безопасности в Европе казался разумным вариантом «мягкой посадки» для СССР. Это могло позволить взять паузу, сконцентрировать ресурсы на внутреннем развитии. Однако «мягкая посадка» превратилась в «крупнейшую геополитическую катастрофу ХХ века». СССР и социалистический лагерь попросту прекратили своё существование.

В течение нескольких лет после распада СССР казалось, что дилемма безопасности в Европе решена. Россия оставалась крупной ядерной державой, но находилась в глубочайшем кризисе. Более того, сама стремилась стать частью западного сообщества. Однако вскоре новая система стала давать сбои. Ключевой проблемой стала её неспособность быть полностью инклюзивной для России. НАТО сохранилась как военный альянс. Более того, бывшие союзники СССР, а затем и бывшие его республики стали интегрироваться в альянс. Европейский союз превращался в младшего партнёра НАТО. Одновременно началась эрозия ключевых нормативных и институциональных основ архитектуры европейской безопасности, сложившихся на излёте холодной войны: США выходят из договора по ПРО и начинают развитие инфраструктуры ПРО в Европе, страны НАТО не ратифицируют адаптированный ДОВСЕ, в растущей степени политизируется работа ОБСЕ, особенно применительно к третьей корзине – вопросу о демократии и правах человека. Несмотря на физическое сокращение военных контингентов в Европе, растёт число интервенций НАТО или её членов в конфликты как внутри Европы, так и за её пределами. Российская инициатива заключить Договор о европейской безопасности широкой поддержки на Западе не получает. Раздражающим фактором становится политизация электоральных процессов в постсоветских странах, увязываемая с движением отдельных стран в сторону евроатлантической интеграции. Украина превращается в точку концентрации противоречий. События 2014 года говорят о тяжёлом кризисе европейской архитектуры безопасности в редакции конца холодной войны. А начало российской специальной военной операции в 2022 году – о её окончательном крушении.

Кризис европейской архитектуры безопасности стал одной из причин сдвига интереса России от Европы к Евразии. Однако эта причина вряд ли была единственной. Задолго до появления инициативы Москвы о системе безопасности в Евразии российская дипломатия энергично наращивала усилия на восточном и южном направлениях. России удалось выйти из дилеммы безопасности с КНР, заключив в 2001 году Договор о добрососедстве, дружбе и сотрудничестве. Россия стала одним из ключевых участников ШОС и БРИКС. Она сохранила свою ключевую роль в вопросах безопасности в Центральной Азии. В то же время сами международные отношения характеризовались ростом таких новых центров силы, как Индия и Китай. Мировая политика становилась всё менее ориентированной на Запад, хотя западные страны, особенно США, сохраняют значительный военный, промышленный и технологический потенциал, а западные инвестиции сыграли важнейшую роль в модернизации новых центров силы. В Евразии появилась критическая масса игроков, готовых к обсуждению алгоритмов равной и неделимой безопасности при условии взаимного уважения к национальному суверенитету и разнообразию внутреннего устройства. К тому же в их среде стали вызревать инициативы, близкие по своему духу российской идее евразийской безопасности, а значит, и обладающие потенциалом к сопряжению. Речь, например, о китайском проекте глобальной безопасности. Российская инициатива делает лишь первые шаги. Впереди работа по калибровке нормативных, а затем, возможно, институциональных основ новой архитектуры. Но уже сегодня она показывает существенный сдвиг внешнеполитических ориентиров.

Сможет ли евразийская архитектура решить проблемы в Европе? Российская идея охватывает весь географический континент Евразии, включая его западную оконечность. Но на практике в обозримой перспективе она будет актуальна в большей степени для других его частей. Западные структуры вряд ли согласятся поддержать российскую инициативу, делая ставку на изматывание и стратегическое поражение России.

Значит ли, что термин «европейская безопасность» следует забыть и вычеркнуть из лексикона? Нет. Хотя бы потому, что, потерпев крах как идея архитектуры, европейская безопасность остаётся для России практической проблемой. Провал идеи архитектуры европейской безопасности привёл к формированию в регионе асимметричной биполярности, вновь определяемой соперничеством России и Запада. Дилемма безопасности в Европе не решена, а баланс сил и сдерживание вновь превращаются в ключевой фактор предотвращения большой войны. Концепция европейской безопасности вновь вернулась в состояние проблемы без архитектуры решения. От успеха инициативы евразийской архитектуры безопасности будет в немалой степени зависеть ответ на вопрос, возможны ли укрощение анархичной природы международных отношений и хотя бы временный выход за пределы гоббсовского страха и «войны всех против всех».