О дивный новый мир: что мы можем сказать о процессе трансформации в мире и на Ближнем Востоке

Около девяти лет назад я написал статью, анализирующую изменения на Ближнем Востоке. Я утверждал, что традиционная региональная система безопасности XX века фрагментируется и начинает формироваться новая архитектура безопасности. И вот – девять лет спустя она ещё не сформировалась. Учитывая недавние события и изменения в регионе, стоит рассмотреть текущее состояние данного процесса трансформации и то, какие очертания новой системы уже видны.

Сегодняшний мир, сформированный международным порядком после холодной войны, некоторое время назад вступил в новую фазу – масштабной трансформации или перехода. И, судя по всему, этот процесс вряд ли будет краткосрочным и может занять годы, если не десятилетия.

Вполне возможно, что мы не увидим полностью сформированный «дивный новый миропорядок» при нашей жизни. Более того, сам переход может представлять собой отдельный, самостоятельный этап в эволюции международных отношений. Если это так, мы уже живём при новой норме – временном/переходном мировом порядке, характеризующимся изменчивостью, фрагментацией и адаптацией, который может сохраняться довольно долго. Поэтому изучение его особенностей не только актуально, но и необходимо.

Глобальный контекст: меняющийся мир

Биполярный мир закончился примерно 35 лет назад. Последовавший за ним однополярный период – при доминировании одной державы или коалиции – оказался неустойчивым и постепенно уступает место более плюралистической, но менее стабильной конфигурации.

Концепция многополярности, впервые предложенная российским дипломатом Евгением Примаковым в 1990-х годах, всё ещё находится в стадии формирования. Примаков рассматривал многополярность как мир с несколькими центрами власти (государствами, группами государств без единого гегемона), сотрудничающими и уравновешивающими друг друга посредством интеграции и транснациональных связей. Хотя новые центры власти действительно возникли и укрепились, это – пока – привело лишь к нарастанию конфронтации, а не к сотрудничеству и более тесным связям. Гегемон постепенно теряет свою абсолютную власть, однако новое равновесие между ним и возникающими центрами власти пока не установилось. Поэтому нынешний этап можно описать как асимметричную многополярность.

К добру или к худу, многополярный мир не представляется ни более простой, ни более стабильной структурой, чем биполярные или однополярные системы. Аналогия из математики иллюстрирует эту сложность: чем больше переменных в уравнении, тем сложнее его решить. На практике, похоже, для многополярного мира скорее характерен дисбаланс, а не равновесие, поскольку одновременно согласовать интересы множества крупных игроков чрезвычайно сложно. В результате поведение государств демонстрирует скорее конкуренцию, а не сотрудничество, что приводит к более напористой внешней политике.

Таким образом, международная система движется к усложнению, а не к упрощению. Это требует от государств, стремящихся эффективно действовать в новой системе, более тонких и адаптивных подходов, а также подтверждает давно известную закономерность: системные преобразования редко бывают гладкими и обычно сопровождаются нестабильностью.

Для лучшего понимания происходящего, ниже рассмотрим особенности изменений мировой политики, которые видны уже сейчас.

1. Одной из наиболее заметных черт этой масштабной трансформации является разрушение общепринятых правил и норм.

За последние десятилетия сложившийся международный порядок неоднократно сталкивался с вызовами: расширением НАТО на Восток, бомбардировками Югославии, российско-грузинской войной 2008 года, волнами «цветных революций» в 2000-х и 2010-х годах, эскалацией конфликта между Россией и Украиной, широким использованием санкций в качестве дипломатического инструмента и появлением новых региональных институтов (ЕАЭС, БРИКС, ШОС, АСЕАН).

Мир начал фрагментироваться и регионализироваться вопреки прежней модели глобализации. С конца 2000-х годов глобализация изменила свою форму и направление, породив то, что можно описать как глокализация (глобализация + локализация) – сочетание глобальной взаимозависимости и региональной или локальной консолидации. Мир остаётся взаимосвязанным, но с перевесом в сторону региональной динамики и локализованных форм интеграции.

Этот сдвиг отчасти обусловлен социально-экономическим подъёмом и возрастающей политической активностью развивающихся стран. Так называемое мировое большинство всё чаще осознаёт структурные дисбалансы в международной системе и реагирует на это созданием и укреплением альтернативных региональных институтов. Эти институты – ЕАЭС, БРИКС и его Новый банк развития, ШОС, Азиатский банк инфраструктурных инвестиций, Африканский союз – страны мирового большинства считают более отвечающими их интересам и более эффективными, чем глобальные институты – Всемирный банк, МВФ, ВТО или структуры ООН.

2. Ещё одной ключевой особенностью мира в переходный период является углубление разделительных линий между вновь образованными центрами, особенно между Западом, Востоком и пространством между ними.

Россия, Центральная Азия, Ближний Восток, Восточная/Юго-Восточная Азия, Африка и Латинская Америка укрепились как экономически, так и политически, что сопровождается усилением решимости защищать свои национальные интересы не только глобальными, но и региональными средствами, которые они часто считают более действенными.

Это не означает, что современные государства отказываются от глобальных институтов. Скорее они всё чаще используют их в качестве дополнительных инструментов, отдавая приоритет региональным форматам.

3. Такая динамика сопровождается региональной переориентацией.

Государства пытаются адаптироваться к меняющейся реальности, перестраивая свои отношения – экономические, политические и в сфере безопасности – и сосредотачиваясь на собственном регионе. Пандемия COVID-19, соперничество США и Китая, смещение фокуса внимания Вашингтона с Европы и Ближнего Востока, конфронтация России и Запада, а также расширение применения односторонних санкций – всё это ускорило переход, вынуждая региональных игроков переосмысливать свои роли.

Ближний Восток, особенно регион Персидского залива, наглядно иллюстрирует эту тенденцию. Устойчивый экономический рост позволяет реализовывать амбициозные планы развития, зависящие от стабильности и предсказуемости. Это способствует хеджированию рисков, диверсификации и прагматичной дипломатии. Регион всё чаще выступает в качестве площадки для диалога и переговоров с участием талибов, ХАМАС, Ирана, хуситов, России, Украины и США. Кроме того, многие страны региона не только отказались присоединиться к антироссийским санкциям, но даже расширили экономическое сотрудничество с Москвой, несмотря на значительное внешнее давление.

4. Ещё одной важной чертой нынешней глобальной обстановки является растущая неопределённость.

Хотя прогнозирование всегда было сложной задачей, политические, экономические и военные события теперь стали особенно непредсказуемыми. Например, нападение ХАМАС на Израиль в 2023 году изменили региональную динамику. Смена власти в Сирии привела к власти в Дамаске недавних джихадистов, создав неоднозначный прецедент. Ракетные и беспилотные атаки хуситов в Красном море серьёзно повлияли на мировую торговлю энергоносителями. Двенадцатидневная ирано-израильская война, кульминацией которой стали удары США, поставила весь регион на грань более широкой эскалации.

На каком этапе этой трансформации находится Ближний Восток?

Как регион, который часто служит лакмусовой бумажкой для глобальных изменений, Ближний Восток вступил в активную фазу трансформации примерно пятнадцать лет назад – раньше, чем многие другие регионы. Долгое время подверженные конфликтам и кризисам региональные государства остро осознают издержки нестабильности и всё больше полагаются на дипломатию, посредничество и прагматичную адаптацию ради снижения рисков.

Ключевые характерные черты формирующейся региональной системы можно увидеть уже сегодня. По сути, ситуация в области политики и безопасности на Ближнем Востоке претерпевает перестройку. Власть становится более рассредоточенной, роли – более гибкими, а угрозы – более многогранными. Таким образом, общую тенденцию можно описать как рост региональной автономии/самостоятельности, обусловленный усиливающейся неопределённостью и многополярной логикой.

Ключевые особенности трансформации Ближнего Востока

1. Подлинный прагматизм

Региональные государства всё чаще отдают приоритет национальным интересам, сохраняя при этом гибкость в партнёрских отношениях. Традиционные связи с США и Европой остаются важными, но они больше не исключают построения новых связей, взаимодействия с Россией, Индией, Китаем, Ираном и Юго-Восточной Азией.

Этот подход отражает стремление избежать чрезмерной зависимости от какого-либо одного внешнего игрока. Расширяя сети партнёрств, региональные государства стремятся хеджировать риски и увеличивать пространство для манёвра. Укрепляющееся региональное взаимодействие, включая процессы нормализации и восстановление дипломатических каналов, способствовало усилению регионального голоса, который становится всё труднее игнорировать извне.

2. Транзакционизм

Партнёрские отношения становятся всё более ориентированными на конкретные вопросы и транзакционными. Они также стали менее предсказуемыми и больше направленными на краткосрочные двусторонние выгоды и на сотрудничество, которое зависит от прагматических потребностей, а не от идеологии, альянсов или долгосрочной стратегии. Хороший пример – прагматизм государств Персидского залива, которые сохраняют отношения с Израилем, несмотря на общественное мнение, развивают связи с Ираном и Россией, несмотря на давление со стороны США и ЕС, и избирательно соблюдают санкции против России, при этом используя способы их обхода. Этот транзакционный и прагматичный подход обусловлен периодом трансформации, характеризующимся повышенной неопределённостью. Он повышает гибкость, ровно как и непредсказуемость.

3. Диверсификация

Хеджирование рисков посредством диверсификации партнёрств становится приоритетом. Растущий скептицизм по отношению к «двойным стандартам» Запада и его непоследовательной политике в вопросах о беженцах, поставках оружия, гарантиях безопасности, израильско-палестинском конфликте и так далее подталкивает страны региона быть более осторожными. Теперь они всё чаще избегают класть все яйца в одну корзину и стремятся поддерживать баланс для большей автономии. Это не подразумевает радикальных изменений в отношениях с традиционными партнёрами, но сигнализирует о желании иметь больше пространства для самостоятельных действий, которые необязательно подрывают старые партнёрства.

4. Осторожный нейтралитет и стратегическое хеджирование

Вместо формального нейтралитета большинство ближневосточных государств практикуют стратегическое хеджирование в условиях фрагментированной международной обстановки. Такой подход не подразумевает равноудалённость от всех крупных держав и не предполагает отсутствия внешней зависимости. Вместо этого он отражает стремление сохранить максимальную гибкость в условиях повышенной неопределённости.

Региональные государства, как правило, не стремятся вступать в альянсы, по крайней мере открыто. Ярким примером является противостояние России и Запада. Поддерживая сотрудничество в области безопасности с США и Европой, они не присоединились к антироссийским санкциям и продолжают политическое и экономическое взаимодействие с Россией и Китаем. Большинство арабских правителей хранят молчание по поводу недавнего захвата Мадуро Соединёнными Штатами. Это не означает, что они невосприимчивы к давлению со стороны США, но подчёркивает, что они предпочитают не занимать чью-либо сторону в глобальных вопросах и не хотят в условиях неопределённости присоединяться ни к одному из противостоящих друг другу лагерей.

Похоже, такое поведение связано также с идеологическим сдвигом (многополярной логикой) и является продуманным ответом на снижение предсказуемости в отношениях между великими державами.

Страны региона стремятся поддерживать баланс и инвестировать в многовекторную политику, подчёркивая свой выбор в пользу стратегической автономии и гибкого партнёрства. Безусловно, военно-техническая зависимость от западных партнёров, уязвимость для региональной эскалации и внутриполитическое давление накладывают явные ограничения на стратегическую автономию и нейтралитет. Однако такой курс уже привёл к кумулятивному эффекту – появлению неформальных норм, благоприятствующих диалогу, диверсификации, посредничеству и деэскалации. Возможно, он представляет собой начальный этап движения к большей коллективной активности, которая впоследствии может трансформироваться в институциональный нейтралитет.

5. Хрупкость

Несмотря на адаптацию, регион остаётся крайне хрупким и уязвимым для конфликтов. Проблемы безопасности перестали быть чисто военными; они стали многогранными и включают в себя кибербезопасность, продовольственную и водную безопасность, климатические риски, внутреннюю легитимность, проблемы управления, экономическую устойчивость. В целом сегодня риски всё чаще исходят от внутренних слабостей и сбоев в управлении, а не исключительно от внешних угроз.

Новые возможности

В нынешних условиях Ближний Восток, особенно страны Персидского залива, имеет уникальную возможность позиционировать себя как платформу для подлинного диалога и посредничества. Эти страны также могли бы запускать различные инициативы на экспертном уровне с участием учёных из противоборствующих сторон, потенциально при поддержке США, России и Китая, чтобы создать основу для бесперебойного диалога.

Поскольку ранее нейтральные европейские государства – Австрия, Швейцария, Швеция, Финляндия – перестали быть таковыми, спрос на альтернативные форматы, способные учитывать чувствительные для участников конфликтов моменты, вероятно, будет расти.

В конечном счёте это может породить обновлённую форму Движения неприсоединения, объединяющего нейтральные государства вокруг общих интересов и укрепляющего региональную сплочённость.

Ограничения

В то же время не следует ожидать, что Запад откажется от попыток оказывать давление на своих ближневосточных партнёров – будет ли речь идти об Израиле и Газе или Иране и России. Хотя многие региональные государства до сих пор сопротивляются этому давлению, оно всё же накладывает реальные ограничения.

Зависимость от США и ЕС остаётся особенно сильной в военно-технической сфере. Согласно ежегодному отчёту SIPRI, пять стран Ближнего Востока и Северной Африки – Катар, Саудовская Аравия, Египет, Кувейт и ОАЭ – входят в число одиннадцати крупнейших мировых импортёров вооружений. На их долю приходится 22,4 процента мирового импорта. Более 70 процентов их закупок вооружений приходится на США и ЕС. Кроме того на их территории размещены американские и европейские военные базы. По сути, большая часть региона передаёт обеспечение своей безопасности на аутсорсинг. Совершенно очевидно, что полный отказ от традиционных западных партнёров нереалистичен.

В то же время ни США, ни ЕС не являются основными торговыми партнёрами региона. Такой дисбаланс весьма показателен, поскольку подчёркивает диверсифицированную внешнюю стратегию стран Ближнего Востока и Северной Африки. Если им удастся сохранить свой прагматичный подход и продолжить многовекторную политику, они будут иметь больше шансов на постепенное развитие и более плавный переход к новой архитектуре международных отношений и безопасности.

Укрепление отношений со всеми позволяет поддерживать баланс и предотвращать эксцессы. Поэтому многовекторная политика представляется одной из главных особенностей формирующейся системы.

Заключение

Мир переживает затяжную и неопределённую трансформацию исход которой по-прежнему неясен. Страны Ближнего Востока вступили в эту фазу раньше многих других и адаптируются посредством конструктивного прагматизма, транзакционизма диверсификации и стратегического хеджирования. Эти подходы отражают понимание того, что будущая стабильность требует гибкой, многовекторной дипломатии, а не жёстких партнёрств, что они довольно успешно и используют.

Даже если этот переход окажется долгосрочным, страны Ближнего Востока и Северной Африки уже начали адаптироваться, усваивать уроки и снижать риски. Другим, возможно, стоит внимательнее присмотреться к региону как к источнику ценных сведений о политическом поведении и адаптивных стратегиях, которые, вероятно, будут актуальными в ближайшие годы.