Совет мира как альтернатива ООН: навстречу иерархичной многополярности?

Принятые в декабре 2025 года и январе 2026 года обновлённые стратегии нацбезопасности и нацобороны США свидетельствуют о глубоком переосмыслении внешнеполитических установок Белого дома. На втором президентском сроке Дональда Трампа изменилось самопозиционирование Вашингтона – на смену роли глобального гегемона приходит концепция великой державы в многополярном мире, пусть и самой сильной. При этом довольно чётко очерчена сфера влияния с акцентом на Западном полушарии и прямой отсылкой к «доктрине Монро». Как отмечают отечественные аналитики, в центре новых американских доктринальных документов – сила (военная, но не только) как средство достижения любых целей.

В контексте эволюции глобальной стратегии Белого дома пересмотру подверглось и участие США в ООН. Универсальные институты как элементы глобальной системы рассматриваются американцами скорее как финансово обременительные, забюрократизированные и недостаточно эффективные. Об этом Трамп без прикрас заявил с трибуны Всемирной организации в сентябре 2025 года.

Налицо кризис доверия к универсалистской модели. Причём именно США, как мы помним, были её ключевым архитектором, в том числе стояли у истоков создания ООН и исторически выступали не только в качестве крупнейшего донора, но и, по сути, одного из политических гарантов устойчивости всей послевоенной системы международных отношений. Выход Вашингтона в январе этого года из значительного числа экономических, социальных, климатических и миростроительных структур не может не отразиться на деятельности ООН. Среди органов, от которых американцы предпочли дистанцироваться, – Экономический и социальный совет ООН и его региональные комиссии, Конференция ООН по торговле и развитию, Фонд миростроительства и так далее. Эти организации обеспечивают реализацию ооновских проектов «на земле». Без финансовой подпитки крупнейшего донора Всемирная организация, вероятно, столкнётся не только с серьёзным дефицитом ресурсов и экспертизы, но и, что немаловажно, с потерей политического влияния, которое невозможно быстро восполнить. К слову, бюджет ООН на 2026 год уже был существенно сокращён и составил порядка 3,45 миллиарда долларов.

Выход США из целого сегмента ооновской экосистемы демонстрирует, что участие в глобальных институтах больше не является обязательным атрибутом великой державы. Таким образом, под вопрос ставится сама идея коллективной ответственности.

Если крупнейший участник демонстрирует готовность действовать вне универсальных рамок, другие государства получают стимул либо следовать этому примеру, либо искать альтернативные варианты. В результате создаётся парадокс: универсализм остаётся на бумаге, а мир живёт по законам классического реализма, когда правила игры диктует сильнейший. Это, в свою очередь, чревато трансформацией главной площадки многосторонней дипломатии в рудимент старого миропорядка, находящийся в тени новых форматов.

Попытки реформировать Всемирную организацию в оптике нынешней американской администрации выглядят неэффективными, а выстраивание параллельной архитектуры, основанной на «своих правилах», поможет, в представлении Белого дома, укрепить позиции США в формирующемся многополярном мире.

Подписанный на полях Всемирного экономического форума в Давосе 22 января года Устав Совета мира предлагает принципиально иную институциональную философию миростроительства.

Если Устав ООН исходит из принципов суверенного равенства, то Устав Совета мира закрепляет иерархическую и, по сути, персонализированную модель управления. Центральной фигурой становится Председатель, обладающий исключительными полномочиями: от толкования Устава и принятия резолюций до формирования органов, назначения преемника и приглашения новых государств-членов. В отличие от Совета Безопасности ООН, где правом вето обладают державы-победительницы, в Совете мира решающее слово отводится одному Вашингтону. Это снижает прозрачность и в какой-то степени ослабляет механизмы международных сдержек и противовесов. В Совете мира решения большинства, утверждаемые Председателем, могут приниматься без гарантий учёта жизненно важных интересов отдельных участников данной организации. В долгосрочной перспективе отсутствие возможности вступления в Совет мира без санкции США, закрытость членства и отсутствие механизмов вето создают риск его превращения в инструмент ситуативных коалиций, где эффективность достигается за счёт процедурной гибкости. К слову, название организации на английском звучит как BoardofPeace, а не привычный уху Council, что вполне отражает деловой дух «администрации Трампа 2.0».

Не менее показательна и финансовая составляющая Устава. Возможность постоянного членства в совете, привязанная к взносу в 1 миллиард долларов США, создаёт прецедент «платного миростроительства», при котором доступ к принятию решений определяется не универсальной легитимностью, а экономической состоятельностью. Это принципиальное отличие Совета мира от органов ООН, где финансовый вклад важен, но его размер не увязывается с институциональными возможностями формально равноправных государств-членов. В совокупности эти особенности превращают Совет мира в гибкий, но слабо институционализированный механизм, способный обеспечить принятие быстрых решений. Для ООН это означает не только появление своего рода организации-конкурента, но и смещение самой логики миростроительства – от коллективной ответственности к управляемым, селективным форматам, что в долгосрочной перспективе усиливает фрагментацию миропорядка.

Можно выделить несколько системных рисков появления Совета мира для ООН. Во-первых, возникает институциональное соперничество в сфере миростроительства. Мирные инициативы совета, по всей видимости, будут перетягивать на себя ресурсы, внимание и доверие политических акторов, особенно в постконфликтных ситуациях, где требуется оперативное принятие решений. Это снижает роль ООН как центрального координатора международных усилий. Во-вторых, на фоне распада единого нормативного пространства разрушается десятилетиями выстраиваемая Организацией Объединённых Наций современная архитектура международной безопасности. В-третьих, персонализация власти в Совете мира чревата селективным и политически мотивированным применением принципов миростроительства и постконфликтного восстановления. Эффективность может быть достигнута в сжатые сроки, но ценой отказа от процедурных гарантий и многостороннего контроля.

На первый взгляд, происходящее может быть интерпретировано как проявление реальной многополярности. Однако речь идёт не о распределении политического влияния центров силы в рамках универсальной системы, а о многополярности иерархического типа, где один полюс формирует альтернативные институты под себя.

Совет мира не усиливает ООН как универсальный каркас нынешнего миропорядка. Напротив, он закрепляет тенденцию к клубной логике, в которой участие определяется не общими правилами, а политической и финансовой лояльностью.

Можно даже сказать, что это многополярность без общего арбитра, где универсальные институты уступают место ситуативным коалициям.

Выход США из структур ООН и создание Совета мира могут стать точкой бифуркации для всей системы глобального управления. Организация Объединённых Наций либо сумеет адаптироваться к миру без существенной поддержки одного из своих ключевых архитекторов в лице США, перераспределив ответственность и усилив роль других центров силы, либо рискует утратить статус центральной многосторонней площадки.

Совет мира Трампа – это не просто очередная организация. Он претендует на роль символа новой четверти столетия, в которой универсализм уступает место прагматичным форматам «клуба по интересам».