«Финляндизация» без иллюзий: возможна ли она для Украины сегодня?

С конца 2021 года, то есть с начала обострения отношений между Россией и Западом в связи с Украиной, но особенно после начала специальной военной операции, обе стороны противостояния прибегают к одной и той же исторической параллели, выборочно применяя разные её аспекты. Речь идёт о конфликте и примирении Советского Союза и Финляндии в XX веке.

Для Украины и её западных союзников опыт советско-финской войны 1939–1940 годов служил доказательством того, что небольшое государство способно успешно оказывать сопротивление могущественному соседу. «В Зимней войне финны продемонстрировали остальному миру, что малая и более слабая в военном отношении страна может пресечь амбиции крупной и более сильной. Эта демонстрация должна придать мужества украинцам, которые сегодня также сталкиваются с перспективой зимней войны», – писала в декабре 2021 года колумнист журнала Foreign Policy Элизабет Бро в статье с показательным заголовком «Чему Украина может научиться у Финляндии».

Обстоятельства, предшествовавшие как «зимней войне», так и СВО, делали эту параллель особо соблазнительной. Оба конфликта преподносились как результат стремления бывшего имперского центра восстановить контроль над бывшими окраинами, прервав два (в случае Финляндии) или три (в случае Украины) десятилетия независимого развития. Советский Союз мотивировал свою военную операцию против Финляндии отказом последней идти на территориальные уступки на стратегически важном для него направлении. «Военно-технические» меры Российской Федерации были применены после того как Запад проигнорировал предложения Москвы по европейской безопасности, основанные на требовании принимать в расчёт её интересы в данной сфере.

Исторические аналогии хороши в качестве медийных сюжетов, однако с их помощью вряд ли можно объяснить и тем более прогнозировать международные процессы. Но даже если брать данную параллель в качестве мотивирующей Украину истории, необходимо разворачивать сюжет до конца. Концом же в 1940 году для Финляндии стало, несмотря на упорное сопротивление, поражение в войне. Как подчёркивает Джефри Робертс, «вопреки пропагандистским мифам, в ходе Зимней войны отважные финны не загнали Советы в позиционный тупик. Героические защитники Финляндии действительно сумели предотвратить немедленный советский прорыв и причинить тяжёлые потери, но Советы перегруппировались и начали второе наступление в январе 1940 года». Финляндия не капитулировала (что в господствующем нарративе преподносится как моральная победа), но территориальные уступки, на которые ей пришлось пойти в результате мирных переговоров, инициированных Хельсинки, были гораздо больше изначально заявленных требований СССР – и без какой-либо компенсации, предполагавшейся этими требованиями. Произошёл массовый исход финского населения с уступленных территорий, на территории страны появилась советская военная база.

Или же мотивацией для Украины мог бы стать следующий поворот этого сюжета: участие Финляндии в агрессии против СССР на стороне гитлеровской Германии, обозначаемое в финской историографии эвфемизмом «война-продолжение»? Действительно, Финляндия взяла реванш, заняв все территории, потерянные по Московскому договору 1940 года, и оккупировав значительную часть советской Карелии. Финские войска держали на себе важный участок фронта Великой Отечественной войны, угрожали путям коммуникации между Мурманском и центральной частью СССР, осуществляли блокаду Ленинграда с севера и проводили этнические чистки в Карелии против русского населения. Однако в военном отношении итог был тем же, что и в «зимнюю войну»: поражением, снова с территориальными потерями, и тяжелейшими репарациями.

После этого начинается другая часть советско-финского сюжета, путь к «финляндизации» (всё той же зимой 2021–2022 года это слово начало звучать в политическом дискурсе как российском, так и западном, – например, в разговоре Эммануэля Макрона с журналистами по пути в Москву в феврале, хотя впоследствии он это отрицал). Политика мирного сосуществования с Советским Союзом при условии невступления страны в военные альянсы принесла Финляндии, избежавшей вхождения в советскую сферу влияния, серьёзные экономические и политические дивиденды. Страна была одним из немногих чистых бенефициаров холодной войны, практически не неся при этом связанных с ней издержек. К таковым можно отнести разве что сам термин «финляндизация», использовавшийся на Западе с уничижительным оттенком. Но курс Паасикиви – Кекконена оказался настолько удачным внешнеполитическим изобретением, что оставался в силе вплоть до распада Советского Союза, а его следствием стали более чем три десятилетия финского нейтралитета после окончания холодной войны.

Опыт «финляндизации» ставит ряд важных вопросов. Была ли эта политика результатом рационального выбора финского руководства или принуждения? Стыдиться её финнам или, напротив, гордиться ею? Какими были другие реалистичные варианты для Финляндии в конкретный момент истории? Наконец, как выглядела Финляндия в плане ограничения суверенитета (в чём состоит главный недостаток этой политики для её критиков) на фоне других западных стран? О том, насколько ответы на них зависят от текущей политической конъюнктуры, говорят полярно различающиеся мнения современных финнов, что видно на примере президента страны Александра Стубба. «Использование термина “финляндизация” – в контексте или вне его – считается в финском внешнеполитическом дискурсе оскорбительным», – отвечал он Макрону в Твиттере в феврале 2022 года. А в сентябре 2025 года в интервью The Economistназвал финляндизацию «определением для realpolitik в то время, когда у нас не было выбора». Статья на основе интервью была опубликована под заголовком «Чему Финляндия может научить Украину в вопросах войны и мира»: как видно, «уроки» предлагались уже совсем не те, что в конце 2021 года.

Совет Стубба Украине – «не оплакивать несправедливость вокруг», а «собираться с силами, восстанавливаться и верить в собственное будущее» – был интерпретирован большинством наблюдателей как мягкое подталкивание Киева к признанию территориальных потерь (отказ от вступления в НАТО уже выглядит приемлемым для него требованием) ради сохранения суверенитета и возможности самостоятельного развития. Однако в этом совете отсутствует то, что в годы холодной войны составляло подлинную суть финской политики как малой страны, соседствующей с гораздо более мощной державой: во-первых, выстраивать отношения с этой державой на основе трезвого, рационального анализа собственных возможностей и пределов; во-вторых, не позволять внешним акторам использовать себя в качестве инструмента для реализации их конфронтационной повестки в отношении этой державы.

Станет ли это элементами внешнеполитической стратегии Украины в том случае, если будет снято основное препятствие на пути мирного соглашения в виде территориальных изменений? Опыт Грузии – не признающей территориальные потери по итогам войны 2008 года, но отказавшейся от идеи силовой реинтеграции отколовшихся территорий – говорит о том, что это возможно. Результатом её внутриполитической эволюции стали твёрдая и сбалансированная позиция по украинскому конфликту и отпор попыткам Запада тем или иным образом втянуть в него страну, несмотря на шантаж и угрозы.

Подобная эволюция на Украине пока не представляется возможной – прежде всего в силу того, что она видит себя европейской державой совсем иного порядка, нежели Финляндия или Грузия, а её политическая элита, как заметил ещё в 2014 году Генри Киссинджер, «не освоила искусство компромисса». При этом и Киссинджер, и другой теоретик и практик realpolitik, Збигнев Бжезинский, говорили тогда о «финлянидизации» Украины открыто, не опасаясь оскорбить чувства финнов, – и оба подверглись обвинениям в продвижении «российских нарративов».

Нужно понимать, однако, что гипотетическая внеблоковая, но являющаяся частью западного сообщества Украина вряд ли будет мостом между Востоком и Западом, как предлагал тот же Киссинджер, и в чём преуспела Финляндия в годы холодной войны. Скорее это будет периферия «политического Запада», постоянно требующая преференций за то, что выполняет роль его восточного форпоста.

Сферой, в которой Украина, скорее всего, одержит успех (так же, как в своё время и Финляндия) будет информационно-пропагандистская – по крайней мере, внутри западного сообщества. Высочайшие ставки в конфликте с Россией, являющиеся частью официального украинского нарратива (выживание нации, защита европейской цивилизации и так далее) гарантируют, что практически любой из его вероятных исходов может быть преподнесён как победа в том случае, если Украина сохранится в качестве суверенного государства. И тем более если окончание конфликта будет означать резкое ускорение темпов её евроинтеграции.

Вместе с тем очевидно, что мирное урегулирование на Украине будет иметь последствия для всего европейского континента. Европейская часть политического Запада окажется на развилке: либо признать изменившиеся реалии в сфере безопасности и вести равноправный и содержательный диалог с Россией, принимая во внимание её легитимные озабоченности, либо готовиться к военному реваншу. Последний путь стал бы худшим воплощением исторической аналогии с Финляндией XX века.