Право вето в XXI веке: архаизм или опора мирового порядка?

Совет Безопасности – главный орган ООН, несущий, согласно Уставу организации, ответственность за поддержание мира на планете. В его изначальную архитектуру «отцы-основатели» заложили уникальный баланс между принципом суверенного равенства государств и реальной расстановкой сил на международной арене на тот период. Центральным элементом этой конструкции стало право вето, закреплённое за пятью постоянными членами Совета – Россией, Китаем, США, Великобританией и Францией.

Учреждение права вето в 1945 году стало прямым результатом опыта Лиги наций – международной организации, созданной после Первой мировой войны. Отсутствие уставного механизма принуждения и невозможность обеспечить согласие великих держав привели к её краху. Участники Сан-Францисской конференции исходили из того, что система коллективной безопасности может функционировать лишь при условии консенсуса держав-победительниц. Право вето, таким образом, было не столько уступкой амбициям отдельных государств, сколько прагматической формулой: лучше допустить блокирование решений, чем разрушить саму систему.

В практическом измерении вето выполняет несколько задач. Прежде всего, оно выступает гарантией того, что великие державы остаются внутри системы коллективной безопасности. Без привилегированного статуса США и СССР вряд ли согласились бы утвердить исходную архитектуру организации. Данный механизм также выступает в качестве инструмента политического торга. Вето стало частью дипломатической игры: угроза его применения должна стимулировать поиск компромисса. Помимо этого, вето создаёт своеобразный «фильтр» эскалации. Возможность блокировать резолюции препятствует возникновению ситуации, когда решения ООН вступают в прямой конфликт с жизненными интересами ключевых акторов.

В первые десятилетия существования ООН стало очевидно, что эта конструкция имеет обратную сторону. В 1946–1960 годах именно СССР стал главным бенефициаром этого механизма, наложив вето более 70 раз, тогда как другие державы им почти не пользовались. Советская сторона объясняла столь частое ветирование резолюций необходимостью защищать мир от решений, навязываемых западным большинством.

С окончанием биполярной конфронтации появилась надежда на компромиссные развязки. Действительно, в 1990-е годы Совет Безопасности демонстрировал редкое согласие, к примеру в вопросах развёртывания миротворческих операций в Камбодже, Сомали, Мозамбике, а также миссий в Анголе и Салвадоре. Однако уже к началу 2000-х годов стало ясно – великие державы не откажутся от права блокировать решения, затрагивающие их интересы. Китай и Россия всё активнее использовали вето по вопросам, связанным с интервенциями и сменой режимов. США, в свою очередь, защищали своих союзников на Ближнем Востоке. Таким образом, право вето вновь превратилось в символ системной конкуренции. В 2007–2024 годах Россия применила право вето 36 раз, Китай – 26, США – 8, Великобритания и Франция – ни разу.

В то же время право вето, во-первых, остаётся гарантией от произвола большинства. Важно понимать: без вето Совет мог бы превратиться в инструмент давления большинства на меньшинство. К слову, вопросы пересмотра процедуры голосования обсуждаются и в Евросоюзе. Звучат идеи отказаться от принципа единогласия в пользу квалифицированного большинства. Возможно, такой подход повысит оперативность принятия решений, но с большой долей вероятности и вызовет протесты государств, видящих в этом угрозу суверенитету. Для ООН, отвечающей за вопросы войны и мира, такой сценарий рискован вдвойне. Во-вторых, право вето породило систему сдержек и противовесов, стимулирующих к поиску компромиссных развязок. Переговорный процесс стал сложным и длительным, но в то же время это позволяет сверить часы по самым сложным сюжетам, что особенно важно в период трансформации системы международных отношений. В-третьих, вето выступает символом ответственности: только великие державы несут бремя предотвращения прямого конфликта между собой и именно вето удерживает систему от коллапса.

Критика института права вето строится вокруг нескольких аргументов. Отмечается его неэффективность в условиях кризисов. В частности, неспособность Совета Безопасности принимать единогласные решения по Сирии, Украине и Палестине воспринимается как проявление институционального тупика. Подчёркивается также несправедливость распределения привилегий. К примеру, претензии выдвигают государства Глобального Юга, указывая, что современный баланс сил не отражает многополярной реальности XXI века. Индия, Бразилия, ЮАР, Нигерия и другие акторы требуют расширения состава постоянных членов.

С начала 2000-х годов обсуждаются проекты реформы Совбеза. В год восьмидесятилетия ООН дискуссии о её необходимости ведутся особенно остро. К примеру, французы продвигали инициативу об ограничении применения вето в случаях массовых гуманитарных катастроф. Однако консенсуса нет. В итоге реформа остаётся скорее риторической фигурой, чем практической перспективой. «Большая пятёрка» вряд ли согласится на самоограничение, которое уменьшает её глобальный вес. Более того, сама логика международной конкуренции сегодня усиливает роль права вето: оно превращается в ключевой механизм защиты стратегических интересов.

Нарастание многообразия мирового порядка актуализирует вопрос: может ли право вето адаптироваться к реалиям многополярности? В странах мирового большинства растёт понимание, что их голоса в Совете остаются второстепенными. Расширение состава постоянных членов без права вето воспринимается ими как половинчатая мера. Таким образом, создаётся парадокс: без права вето новые члены не ощущают реального равенства. Необходимость перестройки работы с учётом новых реалий не раз подчёркивалась представителями Российский Федерации в контексте реформы Совбеза. В частности, глава МИД России Сергей Лавров призывает к демократизации Совета путём расширения представленности Азии, Африки и Латинской Америки. Россия поддерживает заявки Бразилии и Индии на постоянное членство и считает необходимым «исправить историческую несправедливость в отношении Африки».

Исторический опыт показывает: любая универсальная организация может успешно функционировать лишь тогда, когда её правила учитывают реальное распределение силы. В 1945 году формула вето отражала послевоенный расклад. В XXI веке она уже не соответствует стремлению новых центров силы к признанию, но пока не существует иной модели, которая могла бы заменить её без риска разрушить архитектуру ООН.

Таким образом, дискуссия о праве вето – это не только спор о процедуре. Это отражение глубинного противоречия международной политики: между равенством государств и иерархией, между универсализмом и реальностью силы. Аргументы противников вето во многом справедливы: система, построенная на послевоенном статус-кво, действительно устаревает и требует реформирования. Однако отмена права вето вряд ли приведёт к повышению эффективности работы Совета Безопасности. Наоборот, это может спровоцировать кризис легитимности и даже выход ключевых держав из состава ООН. Вето – это устаревший, но функционально необходимый механизм, удерживающий ядерную пятёрку в одной институциональной комнате. Дискуссии об «архаизме» вряд ли утихнут, – но по мере роста политической цены вето и расширения представительства Совета будет нарастать и его практическая легитимность. По сути, право вето стало прочным фундаментом современной системы международных отношений, без которого уже немыслимо существование Организации Объединённых Наций.