Антигегемонизм и динамика отношений в треугольнике Россия – Индия – Китай

Минувший год ознаменовался потеплением в отношениях двух крупнейших держав Евразии – Китая и Индии. Символическим началом этого процесса стала встреча Си Цзиньпина и Нарендры Моди на саммите БРИКС в Казани в октябре 2024 года (первая за пять лет), а продолжением – участие индийского премьера в саммите ШОС в Тяньцзине в августе 2025 года. Этот саммит состоялся через несколько дней после введения Соединёнными Штатами 50-процентных тарифов на часть импорта из Индии, что, по мнению многих наблюдателей, стало дополнительным стимулом для сближения между Нью-Дели и Пекином.

Впрочем, эксперты напоминают, что нынешнее сближение является не первым за последние десятилетия, и указывают на его хрупкость. Факторы, препятствующие росту доверия между Индией и Китаем, имеют слишком фундаментальную природу и не могут быть преодолены в одночасье. В то же время постепенный рост доверия в индийско-китайских отношениях имел бы важные последствия для всей международной системы, в частности открывая новые перспективы для БРИКС и ШОС. Москва давно продвигает формат РИК (Россия – Индия – Китай), справедливо полагая, что более тесные отношения в треугольнике упрочили бы эти объединения. И хотя институционализация данного формата вряд ли возможна, его использование в качестве площадки для диалога по ключевым международным вопросам представляется крайне полезным.

Несмотря на серьёзные разногласия на двустороннем треке Пекин – Нью-Дели, позиции всех трёх стран по фундаментальным вопросам мироустройства близки. Среди них – общее неприятие гегемонизма, то есть исключительного положения одной державы в ущерб интересам остальных. Однако направление этого антигегемонистского импульса различно. Если в случае России и Китая претензии на гегемонизм адресуются Соединённым Штатам, то Индию традиционно беспокоит не столько американская гегемония, сколько потенциальная – китайская.

В отличие от США ни Россия, ни Китай, ни Индия никогда не претендовали на глобальную гегемонию (Вашингтон видит в Китае именно соперника в борьбе за мировое лидерство). Вместе с тем стремление играть доминирующую роль в своём регионе, что в глазах критиков мало отличается от гегемонизма, вписано в стратегическую культуру всех трёх стран. Это стремление проистекает не только из необходимости защиты обширных территорий.

Не менее важным фактором является самовосприятие каждой из трёх стран как культурно-цивилизационного центра, организующего пространство вокруг себя.

До недавнего времени прямое артикулирование претензий на региональное доминирование оставалось за рамками легитимного политического дискурса. Однако опубликованная в ноябре 2025 года Стратегия национальной безопасности США прямо говорит о «восстановлении американского превосходства» в Западном полушарии в логике доктрины Монро, а январская силовая акция США в отношении Венесуэлы иллюстрирует степень готовности Вашингтона к реализации этих целей. Этот новый старый курс Вашингтона основан на идее американской исключительности и не предполагает, что другие державы «имеют право» на аналогичную сферу влияния, но нормализация самой идеи регионального доминирования, безусловно, будет ими учитываться.

Понятие «своего региона» применительно к каждой из трёх держав в треугольнике РИК расшифровывается достаточно легко. Для России это постсоветское пространство, для Китая – Восточная Азия, для Индии – Южная Азия и зона Индийского океана. Попытки внешних сил установить в этих регионах своё доминирование являются мощным триггером для каждой из трёх стран. Систематическое игнорирование Западом интересов России в сфере безопасности привело к крупнейшему военно-политическому кризису в Европе после Второй мировой войны. Стратегические озабоченности Китая связаны, с одной стороны, с тайваньской проблемой, а с другой – с попытками западных игроков (с участием Индии) выстраивать архитектуру безопасности, основанную на его сдерживании. Наконец, для Индии важнейшими вызовами остаются традиционная поддержка Китаем её главного стратегического соперника – Пакистана – и растущее политическое влияние Пекина в странах Индоокеанского региона.

Особая роль – и интересы – трёх держав в «своих» регионах являются, с одной стороны, закономерными, учитывая их политический, экономический и военный вес, с другой же – вызывают сопротивление малых и средних держав, которые видят в «тяжеловесах» угрозу для себя. Так, императивом внешней политики Японии является страх перед китайским доминированием, сдержать которое призвано военное присутствие США в Восточной Азии. Вьетнам интернационализирует проблему Южно-Китайского моря, не позволяя, впрочем, своим противоречиям с Китаем по этому вопросу перейти в стадию конфронтации. Для Пакистана противостояние «индийскому гегемонизму» в Южной Азии является первостепенной стратегической задачей.

Однако во всех этих случаях взаимодействие между страной-тяжеловесом и малыми/средними державами подчиняется одной и той же логике: признания того, что великая держава никуда не денется и с ней необходимо выстраивать долгосрочные отношения. Именно это и происходит в Восточной Азии. По-своему драматично положение Пакистана. Конфронтация с Индией определяет внутри- и внешнеполитическую динамику страны, отбирая на себя ресурсы, которые могли бы быть направлены на развитие. Но постоянное присутствие более крупного во всех отношениях соседа является непреложным фактом, а потребность в стратегическом диалоге с ним подчёркивается участием обеих стран в ШОС и стремлением Пакистана войти в БРИКС.

Иная логика укрепилась после окончания холодной войны на западной оконечности Евразии. Коллективный Запад провозгласил «стратегическую нерелевантность» России и на протяжении многих лет исходил из отсутствия у неё легитимных интересов в сфере безопасности. Прямым следствием этого подхода стал украинский кризис. На триумфалистское отношение НАТО и ЕС наложилась убеждённость части украинских элит и общества в том, что озабоченности России можно игнорировать, так как она обречена на поражение в исторической перспективе. Это представляет собой крайний случай неверного расчёта в отношениях между великими и малыми/средними державами, последствия которого так или иначе ощущаются по всему европейскому континенту и дают урок остальному миру.

Если говорить о треугольнике Россия – Индия – Китай, очевидно, что пересечение амбиций, которые могут восприниматься как исторически обоснованные или неоправданно гегемонистские, в настоящее время имеет место только между Пекином и Нью-Дели. Возможны ли здесь устойчивые и взаимоприемлемые компромиссы? Да, но при условии поддержания постоянного стратегического диалога – в том числе на вышеупомянутых площадках БРИКС и ШОС. На практическом уровне многое будет зависеть от дальнейшего развития концепции «свободного и открытого Индо-Тихоокеанского региона», а прежде всего – от интереса США к сохранению её конфронтационного по отношению к Китаю характера и от того, насколько Индия будет разделять американское видение. Провозглашённая перефокусировка американской внешней политики на Западное полушарие не отменяет того факта, что Индо-Тихоокеанский регион сохраняет своё стратегическое значение для Вашингтона.

Однако на данном историческом отрезке именно США способствуют росту взаимопонимания между Пекином и Нью-Дели. Тарифные меры Трампа, а в ещё большей степени – демонстративные торгово-экономические преференции, предоставляемые Вашингтоном Пакистану, подрывают доверие Индии к США как к стратегическому партнёру. Присутствие США в зоне Индийского океана по-прежнему продолжит восприниматься Нью-Дели как полезный противовес растущему влиянию Китая, но общий характер американской внешней политики будет способствовать поиску региональных подходов к решению региональных проблем в сфере безопасности. В этом контексте Россия, для которой построение устойчивой архитектуры безопасности в Европе является ключевой задачей, может и должна выступить важным катализатором подобного понимания – как в двусторонних диалогах, так и в рамках многосторонних форматов.