Как выглядит будущее после ОПЕК

Баррель Brent, пробивший психологическую отметку в 140 долларов – столько нефть стоила летом 2008 года и весной 2022-го – и упорно карабкающийся к 160-ти, ведёт себя так, будто им управляет не фундаментальный баланс спроса и предложения, а логика ценообразования криптовалют.

Амплитуда движений, ещё пять лет назад считавшаяся аномалией, стала новой нормой. Самый ликвидный товарный рынок планеты по уровню волатильности догоняет биткоин – и это говорит о нефти куда больше, чем любые отчёты Международного энергетического агентства.

Больше полувека ритм нефтяным ценам задавала ОПЕК. Картель, созданный в 1960 году как ответ небогатых сырьевых стран на диктат англосаксонских мейджоров, десятилетиями работал метрономом мировой экономики. Сначала – чистый ОПЕК, затем его расширенная версия ОПЕК+ с участием России, Казахстана и ряда других независимых производителей. Формула была проста: согласованное ограничение добычи в обмен на приемлемый уровень цен. Эта формула перестала работать не вчера, но именно сейчас мы наблюдаем её окончательный демонтаж.

Выход Объединённых Арабских Эмиратов из организации – событие знаковое. Абу-Даби годами публично тяготился квотами, считая, что его производственные мощности – а это без малого пять миллионов баррелей в сутки – недооценены, а нефтедобыча искусственно сдерживается. Но в действительности Эмираты, по сути, признали то, о чём дипломатично молчат в Эр-Рияде и Москве: картель в его нынешнем виде приносит дисциплинированным участникам убытки, а недисциплинированным – сверхприбыли. Пока ОПЕК+ методично сокращал добычу, американские сланцевики, бразильские шельфовики и гайанские новички забирали освободившуюся рыночную долю. Самопожертвование ради цены превратилось в подарок конкурентам.

Ответ ОАЭ на закономерный вопрос «что дальше?» прозвучал почти мгновенно. Инвестиционная структура ADNOC под названием XRG заявила о готовности вложиться в создание крупного газового бизнеса на территории Соединённых Штатов – сейчас анализируется около трёх десятков потенциальных приобретений. Это не просто диверсификация портфеля. Это политический жест: Эмираты встраиваются в американскую энергетическую архитектуру, делая ставку на взрывной рост внутреннего потребления газа в США – от центров обработки данных под нужды искусственного интеллекта до реиндустриализации.

Сценариев дальнейшего развития событий просматривается три, и ни один из них не возвращает рынок к благостной предсказуемости десятых годов. Сценарий первый, относительно мягкий: после деэскалации на Ближнем Востоке и разблокировки Ормузского пролива все участники альянса начнут тихо, но систематически превышать согласованные квоты. Предложение вырастет, цены поползут вниз – возможно, к диапазону 70-80 долларов.

Сценарий второй: примеру ОАЭ последуют Ирак и, не исключено, Казахстан – страны, также недовольные тем, что их сдержанность монетизируется американскими и латиноамериканскими конкурентами. Сценарий третий, катастрофический для картеля: полный распад ОПЕК+ и возвращение рынка в состояние свободной конкуренции всех против всех – чего не было со времён нефтяного бума 1986 года.

Парадокс сегодняшнего дня в том, что даже новость о выходе Эмиратов не сумела сбить геополитическую премию. Баррель штурмует четырёхлетние максимумы, российский Urals перешагнул отметку в сто долларов, прибавив за одну только неделю двенадцать с половиной долларов. Как только геополитический спазм блокады Ормузского пролива пройдёт, обнажится новая реальность: ОПЕК ослаб, дисциплина разрушена, а запертые сейчас в регионе объёмы хлынут на мировой рынок одномоментно.

Для России эта трансформация – повод для переосмысления своей роли на нефтяном рынке. Решение о присоединении к ОПЕК+ в 2016 году принималось в логике стратегического партнёрства с Саудовской Аравией и стабилизации рынка после сланцевого обвала. За прошедшие годы Россия не раз сокращала добычу, теряла рыночную долю и несла издержки координации картеля. Выгоды от высоких цен, безусловно, были – доходы бюджета позволяли длительное время удерживать рубль крепким, несмотря на санкции и эмиссию новых денег. Но это спокойное время, похоже, подходит к концу.

В этой новой конфигурации у России обнаруживается неожиданно выгодная позиция – при условии, что она сумеет её прочитать и разыграть. Фактический контроль Ирана над Ормузским проливом, оформившийся после серии региональных сдвигов, превращает Тегеран в держателя «рубильника» примерно пятой части мировой морской нефтеторговли. А Москва – один из немногих игроков, имеющих с Ираном рабочие отношения и технологическую кооперацию. Это даёт России то, чего у неё не было десятилетиями: опосредованное влияние на ключевую точку глобальной логистики углеводородов, причём без прямых издержек присутствия.

Вторая линия – потенциальные нефтегазовые проекты с США как элемент будущей мирной сделки. Если предположить, что переговорный трек выйдет на стадию размена активами и доступами, то Россия может оказаться в уникальном положении: страна с крупнейшими доказанными запасами газа, с готовой инфраструктурой СПГ-проектов, нуждающихся как минимум в снятии санкций, а как максимум – в технологиях сжижения, и с арктическим шельфом, который без американских сервисных компаний, конечно, будут развиваться, но медленнее, чем хотелось бы.

Для американского капитала это возможность зайти в активы на входе нового цикла, а не на его пике – что для нефтянки классически означает лучшую доходность. Для России – возвращение технологического контура и легализация экспортных потоков.

Мировой нефтяной порядок, родившийся в 1970-е как реакция на попытку Запада установить потолок цен, прошёл полный цикл. Сначала – бунт производителей. Затем – институционализация этого бунта в форме картеля. Потом – расширение картеля до ОПЕК+ ради противостояния сланцевой революции. И теперь – распад коалиции под давлением новой реальности, в которой разные страны картеля будут определяться с тем, как они будут реализовывать шансы на лучшее будущее. У России эти шансы явно выше, чем у других.