Бог стал понятием политическим

Начиная со времен пандемии идет радикальная перезагрузка человеческой реальности. Да, изначально невозможный однополярный консенсус переживает крах. Да, западный неолиберальный экономический уклад трещит по швам. Да, глобализация оборачивается тотальной суверенизацией и формированием новых цивилизационных центров. Все это лежит на поверхности. За этими процессами нельзя не следить, ибо от них во многом зависит наше будущее.

Однако главная борьба, которая сейчас развернулась, идет не вокруг границ и цивилизаций, но за самого человека. Об этой войне не сообщают новостные ленты. Но от того, кто победит, будет зависеть уже не мир, а мы сами. Наше взаимодействие со стремительно вторгающимися в жизнь технологиями, самими собой и обществом переживают необратимые изменения. Перемены напрямую угрожают нашей природе. И вот что странно. Если экспертов, желающих порассуждать о геополитических изменениях, пруд пруди, то, стоит завести речь о человеке, публика пожимает плечами и расходится. Неважно? Неинтересно? Но ведь это самое главное.

На Западе, например, этим занимаются давно и весьма успешно. Так успешно, что Барак Обама, Билл Гейтс и прочие из тех, кто причисляет себя к вершителям судеб мира, не только прислушиваются к подобным рефлексиям, но и стремятся воплотить их на практике. О чем эти рефлексии?

Американский футуролог Реймонд Курцвейл предсказывает человеку такое будущее: «К 2040 году мы сможем увеличить человеческий интеллект в миллиарды раз. Когда вы будете разговаривать с человеком в 2035 году, вы будете говорить с кем-то, кто представляет собой комбинацию биологического и небиологического интеллекта». К 2045 году, пророчит Курцвейл, ИИ станет настолько мощным, что человек ему больше не будет нужен. Сценарий развития планеты после этой «точки сингулярности», считает футуролог, абсолютно непредсказуем.

Есть и другой вариант. Русский советский палеонтолог, писатель-фантаст Иван Ефремов в середине прошлого века говорил о том, что будущее человечества вовсе не гарантировано. «Единственный выход, – считал Ефремов, – в строжайшем ограничении материальных потребностей, основанном на понимании человека и человечества во Вселенной как мыслящего вида, абсолютном самоконтроле и безусловном превосходстве духовных ценностей над материальными. Понимание того, что разумные существа – инструмент познания Вселенной самоё себя. Если понимания этого не произойдет, то человечество вымрет как вид. Этот закон исторического развития так же непреложен, как законы физики».

Какое будущее мы выберем? Быть придатком «небиологического интеллекта» или сохранить за собой право называться «мыслящим видом» и «инструментом познания Вселенной самоё себя»? Судя по грандиозным инвестиции в американские ИИ-компании, становится очевидно: именно к этому будущему там и готовятся.

И тем не менее антропология будущего все еще болтается на задворках общественного внимания. А ведь так важно не упустить время, чтобы однажды не обнаружить себя бесправным рабом искусственного разума.

В этом марте председатель Совета при президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека Валерий Фадеев задал эти вопросы в своей программе «Земля будущего». Фадеев не предлагает готовых ответов. Он предлагает лишь сместить фокус внимания и подумать не о политике и экономике, но о нас самих, нашей природе, и о том, с каким вопрошанием мы обратимся к миру через несколько десятилетий.

И вот тут, как мне кажется, неплохо было бы напомнить, что этим вопросом первыми занялись вовсе не футурологи и не писатели-фантасты. Вопрос о человеке – это вопрос тех самых ценностей, которые составляют центр и главный нерв русской христианской культуры. Когда мы говорим о ценностях, превращающих население в народ, общество и страну, мы часто забываем, что все они восходят корнями к героическим усилиям духа наших предшественников. Ценности – это не востребованная по случаю пропаганда, а та основа, на которой веками формировались цивилизации. Русский мир описывали православные духовидцы и святые, чьи великие прозрения выходили далеко за рамки религиозной схоластики. Именно они формировали наше представление о человеке, его бытийственной природе и историческом предназначении.

Первое и главное, что лежало в основе их рефлексии, это представление о человеке как образе и подобии Божием. «Яко же Бог в трех лицах, – рассуждал в ХVII веке святитель Димитрий Ростовский, – так и душа человеческая в трех силах – ума, слова и духа». «Образ Божий в уме человека, в его свободной воле, в неразрушимости его души и бессмертии», – писал уже в конце ХIХ века митрополит Макарий (Булгаков). 

Бог как источник всякого бытия выступает в виде единственно возможной формо- и смыслообразующей причины существования человека как биологического вида. Чувство неразрывной связи человека и Бога всегда было эмпирически данным фактом русского бытия, а вовсе не постигнутым рациональным усилием богословов. Когда Федор Достоевский говорил устами Ивана Карамазова «если Бога нет, значит все позволено», он имел в виду именно это. Допустив отсутствие в человеке Бога, общество и сам человек оказываются на пороге распада. Это не символ, но отчетливая и печальная явь: инстинкты истины, добра, совершенства, красоты и осмысленного соединения воль в нашем сознании существуют лишь при условии личного богоподобия. Только Бог есть источник, который гарантирует нашу свободу, волю, смысл и цель. Без Бога все рассыпается. Это не метафора. Рассыпается действительно все: общество, государство, личность.

Такие с современной точки зрения неюридические понятия как совесть, истина, добродетель, честь, любовь были абсолютно актуальны для законодательного мышления России. Все они использовались не только в богословии и литературе, но в императорских указах, уложениях и сводах законов. Это связано с четким пониманием – мы, верующие во Христа православные люди, мыслим закон человеческий как проекцию закона божественного. Эта мысль лежала в самих основах русской государственности. Обращаться с любыми законодательными установлениями можно было не к абстрактной единице населения, но только к человеку, наделенному божественным смыслом и целью. Для существа вне Бога закона нет и быть не может.

Атеизм советской власти поставил человека перед лицом реального «психологического геноцида», как говорят современные психологи. Утрата объективной социальной реальности Бога привела к откровенной беспомощности перед лицом роковых перемен. И дело даже не в том, что революция 1917 года разрушила вековой уклад русской жизни, дело было в том, что она разрушила человека.

Кстати, необходимость возвращения христианской морали в конце концов осознали и советские власти. Когда на ХХII съезде КПСС в 1961 году принимались новые Устав и Программа партии, в текст этих документов включили и «Моральный кодекс строителя коммунизма». Этот свод принципов коммунистической морали составляла группа специалистов-законодателей на даче Горького в Подмосковье. Однажды на дачу позвонили из Кремля и передали просьбу Никиты Сергеевича Хрущева в течение трех часов придумать моральный кодекс коммунистов. «И мы стали фантазировать, – вспоминал политолог Федор Бурлацкий, – Один говорит «мир», другой – «свобода», третий – «солидарность»… Я сказал, что нужно исходить не только из коммунистических постулатов, но и также из заповедей Моисея, Христа, тогда всё действительно «ляжет» на общественное сознание. Это был сознательный акт включения в коммунистическую идеологию религиозных элементов». 

Мышление советского политолога, воспитанного в речекряке атеизма, не шло дальше условных «религиозных элементов». А между тем прозрение того момента говорило как раз о правоте тезисе Достоевского – без Бога все позволено. Только та свобода, которую подарил человеку Бог, дает шанс восстановить подлинное значение этого слова. Только прообраз Бога, лежащий в природе наших личностей, способен отличить свободу быть от свободы казаться, навязываемой бесконечным потреблением.

И еще одно замечание. Святитель Григорий Нисский писал в IV веке: «Никто, кроме наклонного к плотскому и грубому разумению, не будет возражать против того, что Бог научил нас искусствам не какими-либо действиями, как видим это у научаемых плотским образом. Сказано же, что от Него научены мы этим искусствам, потому что, дав нашему естеству способность примышлять и изобретать желаемое, Он Сам довел нас до искусств». Этот божественный дар «примышлять и изобретать желаемое», творя нечто из ничто, позволяет человеку стать истинным преобразователем мира и природы во имя добра и света.

Надо понимать, что присутствие Бога в человеческом сознании сейчас, в дни мирового хаоса и нарастающей напряженности, уже не является ни «религиозным элементом», ни пропагандистским приемом, ни очередной манипуляцией в пользу неких заинтересованных групп. После долгих десятилетий атеистических заблуждений и всех произошедших на этом фоне мировых катастроф Бог стал понятием остро политическим, как ни кощунственно это звучит с точки зрения классического богословия. Если мы не восстановим во всей глубине человеческого сознания память о нашем божественном прообразе, мы не выйдем из плена технократической очарованности и не вернем себе горячее переживанием общечеловеческого единства. В противном случае нас ждет лишь «небиологический интеллект» Курцвейла и то самое «непредсказуемое будущее», где места человеку уже не останется.