Убийство Ноэлии Кастильо – симптом общественного безумия

На днях в Испании государство убило молодую женщину. Она не была тяжкой злодейкой или вооруженной террористкой. Она просто была больна и находилась в тяжком унынии.

Ноэлии Кастильо не повезло в жизни – она из неблагополучной семьи, попала в государственный «центр для уязвимых людей» в Барселоне, где стала жертвой группового изнасилования. После этого она попыталась покончить с собой, в результате чего осталась частично парализованной. Все это привело к болям и депрессии, сделало ее состояние «хроническим, серьезным и беспомощным». Она обратилась с просьбой об эвтаназии, и, после двухлетних судебных разбирательств, конституционный суд Испании решил, что ее можно умертвить.

Этот случай (хотя, конечно, не он один) служит ярким примером радикальной перемены общественной этики в ряде стран. Если раньше считалось очевидным нравственным долгом вытаскивать самоубийцу из петли, то сейчас проявлением заботы, сострадания и уважения считается помощь ему в намыливании веревки. Если раньше любой, кто подстрекал человека к самоубийству, рассматривался как преступник, место которого – в тюрьме, то сейчас, напротив: те, кто выступает против такого подстрекательства, воспринимаются как экстремисты и фанатики. Раньше считалось, что человека несчастного, сломленного несправедливостью и невзгодами, надо постараться ободрить, утешить и поставить на ноги. В наши дни считается, что его следует умертвить. У такого поразительного этического переворота есть и экономические, и идеологические причины.

Хотя в данном случае смерти предали молодую женщину, популярность самой практики эвтаназии связана с тем, что население развитых стран стареет, расходы на содержание стариков и больных все более тяжелым бременем ложатся на бюджет. Шутливое пожелание «чтоб тебе дожить до ста лет и разорить пенсионный фонд» оказывается уже не шуткой, а суровой экономической реальностью. Эдак каждый начнет доживать до ста лет – а налогооблагаемая база сокращается.

Эта проблема, острота которой будет только возрастать из-за низкой рождаемости, подсказывает наиболее простое решение – люди не должны доживать до ста лет. И до девяноста лучше не надо. И вообще, в идеале, вышел на пенсию – пошел и по-быстрому воспользовался своим правом на достойную смерть, как ответственный гражданин. Освободил жилплощадь и сэкономил обществу кучу денег. Это так не только в отношении стариков – но и в отношении инвалидов, и вообще любых людей, которые по каким-то причинам не вносят вклада в экономику и оттягивают на себя ресурсы. Как в этом случае, когда убили молодую женщину, тяжело больную физически и душевно. Причем иногда этот мотив – «мы просто не хотим вас кормить и лечить» – сообщается без ложного стыда, прямым текстом.

Как еще в 2008 году писала известный британский специалист по этике Баронесса Уорнок, люди, страдающие деменцией, «обязаны умереть», потому что «впустую истощают ресурсы своих семей и системы здравоохранения». «Этическое руководство», давно уже предлагаемое на сайте ВВС, говорит о том, что больные или пожилые люди «обязаны умереть», если на них расходуется слишком много материальных или эмоциональных ресурсов. Но чаще всего люди находят прямодушие баронессы чрезмерным. Практика избавления от экономически обременительной части населения подается под соусом «права на смерть с достоинством».

Одно дело сказать, как тот контрабандист у Лермонтова, «а старухе скажи, что, дескать, пора умирать, зажилась, надо знать и честь» (фу, как грубо!). Другое – напомнить о том, что она живет в цивилизованном обществе, где у нее есть неотъемлемое право на эвтаназию. Так гораздо лучше звучит. Причем умерщвление стариков стало настолько привычным, что какое-то общественное внимание привлекают только ситуации, когда веревку заботливо намыливают молодым.

У нас разговоры об эвтаназии ведутся осторожно и вполголоса – но мы находимся в той же ситуации старения населения, и соблазн решить ее так же просто будет нарастать. И тут надо сказать несколько слов о риторике, под которой эта практика продвигается. Какое-то время назад эта риторика вертелась вокруг избавления человека от предсмертных мучений. Мол, почему бы не прервать агонию человека, которому в любом случае остались дни, максимум, недели? Можно, конечно, погрузить умирающего в медикаментозную кому – но зачем, если эффект один и тот же, «сознание навсегда покинуло его».

Но довольно быстро начало происходить то, о чем консерваторы предупреждали с самого начала – список случаев, в которых человека можно, заручившись его согласием, умертвить, стал быстро расширяться.

Эвтаназировать стало возможным не только умирающих, но и людей просто пришедших в сильное уныние, в том числе людей молодых. Поэтому на первое место вышла риторика «личного выбора». Кто вы такой, чтобы решать за другого человека, когда ему умереть? Почему человек не может сам принять решение, когда ему уйти из жизни? На самом деле, по многим причинам, но я пока назову две.

Человек меняется. Многие люди вспоминают, когда им уже сильно за сорок – «в молодости я был дурак». Этого молодого дурака уже нет – вместо него человек зрелых лет – и этот человек не одобряет принятых тогда решений и сказанных тогда слов. Но он неизбежно несет на себе их последствия – то, что он сделал в возрасте 25 лет, отражается на нем сейчас. Вы теперешний можете навредить (или помочь) себе будущему. Вы будущий может вспоминать ваши теперешние поступки с радостью – «хорошо, что я удержался от этой глупости» или с горечью – «мне до сих пор стыдно». Мы проходим разные эпохи в своей жизни. Мы можем переживать периоды глубочайшего уныния, когда жизнь кажется невыносимо тягостной, которые потом сменяются чем-то, напротив, хорошим – мы находим близких людей, важное дело, веру.

Молодая самоубийца лишает жизни не только себя 25-летнюю – но и 30-ти, и 40-ка, и 50-ти, и 60-ти, и 70-ти и 80-летнюю женщину, которой бы она стала. Да и в старости настроение может меняться день ото дня – сегодня человек хочет умереть, а завтра понимает, что он еще зачем-то нужен в этом мире.

Может быть, Ноэлия пережила бы этот период мучительного отвращения к жизни, и вспоминала бы его потом – «да, я была там, и с помощью людей, которые приняли участие в моей судьбе, выкарабкалась». Но увы – нашлись люди, которые объяснили ей, что у нее есть возможность покинуть эту жизнь прямо сейчас.

И тут нужно отметить второе – решения, которые принимает страдающий, растерянный, глубоко травмированный человек, нельзя назвать «проявлением его личной автономии». Мы все нуждаемся в поддержке со стороны наших ближних.

Такова человеческая природа. Нам всем нужны люди, которым мы дороги и которые хотят видеть нас живыми. Страдающий человек может прямым текстом спрашивать – «не обуза ли я для вас?». И ему очень важно услышать – нет, мы любим тебя и ценим каждый день с тобой. Когда ему дают понять «Вообще-то да, обуза. Без тебя нам всем было бы лучше. Вот тебе яд, получи, распишись и выпей» – это психологическое убийство. И общество, которое предлагает своим наиболее уязвимым членам смертельную инъекцию, это убийство совершает.

Значительная часть испанского общества уже привыкла к тому, что это нормально. Мы – еще нет. И для нас важно ни в коем случае не привыкать.