Ореол обреченности реет над аналоговым человеком
Моему собеседнику 28. Он выглядит на 45. Семь ранений, шестнадцать контузий. Он пошел воевать добровольцем в марте 2022 года. Как же они красивы эти люди двадцатого века, как отличаются они, словно нарисованы на темной доске не эфиром, а кровью.
Человек 2026 года на 70% состоит не из воды, а из цифровых символов, бинарного кода, пикселей на экране мобильного телефона: мы привыкли передавать информацию, обмениваться информацией, быстро получать информацию. В наших глазах отражаются сводки новостей, бьюти-лайфхаки, светские хроники. Это не плохо. Наша реальность из неба и солнца дополнена цифровым кодом. Цифра растворяется в нашей плоти и крови, невидимые прозрачные тельца плывут рядом с лейкоцитами и эритроцитами. Человек 2026 года не вполне материален, отчасти состоя из информации и перенеся себя в облако всемирной сети Интернет вместе с бесчисленными заметками, комментариями, селфи и видео, где его котик играет с веревочкой. (А еще, конечно, с огромным количеством горизонтальных связей и мировой библиотекой, давно опередившей Александрийскую).
Мне нравится состоять из информации. Я представляю себе ее как голубое облако, которое соединяет меня с цифровой бесконечностью. «ВКонтакте» есть такая группа, называется «Верни мне мой 2007». Там иногда публикуют фотографии с заброшенных страниц: какая-нибудь «Линка Ванилька», одетая по тогдашней моде: топик до пупка, джинсы в облипку, статус: «Я – воздух, не пытайся поймать меня...». Живы ли они? Просто утратили доступ к страницам, да? Пускай так. Цифровые памятники, однако, остаются в сети – им, тогдашним. Может быть, они сейчас почтенные матроны, может быть, стильные современные женщины, может быть, их нет больше вообще, – вот она, цифровая их тень. Мне нравится думать, что от меня остается след, цифровой шлейф: вот я пишу что-то на злобу дня, вот – делюсь свежей шуточкой, а вот, конечно же, мой кот, а вот и я сама – тут в платье, а тут в камуфляже.
Но иногда на войне я встречаю аналоговых людей, состоящих не из эфира, но из мяса: они кажутся заблудившимися в 2026 году, словно пришли они сюда из XX века, из прошлой эпохи (о, как надолго растянулись эти 26 лет, сколько всего сменилось, как изменился мир).
И рядом с ними реальность словно проступает четче и цвета становятся ярче: я понимаю, что это они отправлялись на БАМ, на целину, в полярные экспедиции. Не их дедушки и бабушки, а буквально они сами в другой временной проекции.
Но, конечно, человек такой существует в XXI веке, как благородный индейский дикарь среди белых людей, Оцеола, вождь семинолов. Все мы помним еще эти книжки из аналогового детства, все мы любили благородных дикарей – более настоящих, чем окружающие их бледнолицые джентльмены. И все мы непременно плакали в финале над их судьбой, потому что судьба благородного дикаря была печальна.
Вот эти мясные аналоговые люди, пассионарии, индейцы, слишком цветные, слишком глубоко прорисованные на фоне нас, эфирных, цифровых, – я встречаю их в камуфляже, и словно ореол беды реет над ними.
Моему собеседнику 28. Он выглядит на 45. Семь ранений, шестнадцать контузий. Он пошел воевать добровольцем в марте 2022 года; сослуживцы смеялись над его молодостью, больше никто не смеется. Мы едем по освобожденной ЛНР, я говорю о том, что скоро совсем придет лето, он неохотно роняет: подольше бы не приходило. Я уже знаю, что его дед – тувинский шаман, и что у него бывают предчувствия. Я спрашиваю: почему? Он говорит: хочется еще пожить.
Зачем ты так, благородный индеец, не делай так, пожалуйста, не умирай. Ореол обреченности реет над аналоговым человеком, человеком XX века, XXI его не принимает, XXI старается его перемолоть, вмесить в весеннюю грязь лесополосы. Но – как же они красивы, как нездешне красивы эти люди двадцатого века, как отличаются они, словно нарисованы на темной доске не эфиром, а кровью. И я делаю то, что я, человек XXI века, могу сделать, то единственное, что мне доступно.
Я беру телефон и пишу о нем, пока он жив.