Россия и Центральная Азия в Большой Евразии: от плана действий к рабочей архитектуре

Арифметика нереализованного потенциала

9 октября 2025 года в Душанбе Владимир Путин публично сравнил два показателя – товарооборот России с Белоруссией и со всей Центральной Азией. И в первом, и во втором случае речь идёт примерно о 50 миллиардах долларов. Но в Белоруссии живёт 10 миллионов человек, а в пяти центральноазиатских государствах – около восьмидесяти. Простая пропорциональная экстраполяция показывает, что торговля могла бы составлять порядка 425 миллиардов – почти в 10 раз больше нынешнего уровня.

Это сравнение задаёт количественную рамку для всей дискуссии. Партнёрство, политически близкое и институционально плотное, экономически реализуется в коридоре 10–15 процентов от структурно достижимого. Причём цифра в 50 миллиардов – рекорд, подтверждённый Сергеем Лавровым в апреле 2026 года. Речь идёт о пиковом значении, и даже на пике используется около десятой части возможностей.

Принятый в Душанбе План совместных действий на 2025–2027 годы охватывает торговлю, инвестиции, транспорт, энергетику, экологию, безопасность, миграцию и культурно-гуманитарные связи. Список направлений выглядит исчерпывающим. Но повестка такого охвата ближе к оглавлению, чем к рабочему плану. Содержание сотрудничества определит не широта повестки, а глубина проработки трёх измерений: связанности, экологической устойчивости и стратегической субъектности.

Связанность: видимый и невидимый слои

Транспортная переориентация Большой Евразии в 2022–2025 годах сделала Центральную Азию реальным транспортным узлом континента. Контейнерные перевозки по западному маршруту коридора «Север – Юг» через азербайджано-иранский пункт пропуска Астара в 2025 году выросли почти на 60 процентов. По прогнозам Евразийского банка развития, к 2030 году грузопоток по этому коридору достигнет 662 тысяч TEU, а сам он рассматривается как часть Евразийского транспортного каркаса протяжённостью свыше 50 тысяч километров.

Однако физическая инфраструктура – наиболее видимый слой связанности, но не самый сложный. С 1 сентября 2026 года в Российской Федерации становится обязательным использование электронных перевозочных документов для всех грузоперевозок. Это национальное решение, но его последствия – региональные. Если параллельная синхронизация в странах Центральной Азии не будет завершена, граница рискует стать узким местом, где скорость движения грузов будет определяться скоростью оформления документов.

Аналогичный сюжет применим к таможенным процедурам, техническим стандартам, цифровым платформам финансового сопровождения и взаимному признанию квалификаций. Здесь обозначается важная закономерность: при текущих темпах фрагментации глобальных регуляторных режимов регион, не выработавший собственных общих стандартов, будет склонен импортировать чужие. Это уже не вопрос торговой статистики – это вопрос того, кто формирует правила, по которым ведутся бизнес и государственное администрирование. Понятие регуляторного суверенитета пока редко звучит в политическом лексиконе, но, по-видимому, будет звучать чаще.

Климат и вода: тема, заслуживающая большего внимания

Транспортная повестка артикулирована в политическом дискурсе подробно. Климатическая и водная – заметно меньше, и этот дисбаланс представляется труднообъяснимым: по масштабу долгосрочных последствий именно водная тема сопоставима с торгово-транспортной.

С 1930 года ледники Центральной Азии потеряли около 30 процентов площади. По оценкам Института мировой экономики и международных отношений РАН, к 2028 году дефицит воды в регионе перейдёт в хроническую стадию и составит, по различным сценариям, от 5 до 12 кубических километров в год. Население региона приближается к 80 миллионам и продолжает расти; объём водозабора, соответственно, тоже.

В ноябре 2025 года Шавкат Мирзиёев на седьмой консультативной встрече глав государств Центральной Азии предложил объявить 2026–2036 годы десятилетием практических действий по рациональному водопользованию. Эта инициатива закладывает понятный временной горизонт: либо за десять лет регион выстроит работающую систему совместного взаимовыгодного управления водно-энергетическим балансом, либо столкнётся с растущими внутрирегиональными напряжениями, для разрешения которых экономических форумов окажется недостаточно.

Россия располагает компетенциями, релевантными именно этому направлению: гидротехническими, ядерными технологиями опреснения, агроклиматической наукой, опытом крупных ирригационных систем. Готовность участвовать в строительстве новых ГЭС в регионе подтверждена на саммите в Душанбе. Чтобы превратить это в стратегию, а не в перечень отдельных проектов, потребуется концептуальный сдвиг: рассматривать воду, энергетику и продовольствие как единый контур безопасности, а не как три обособленные повестки. Без такого сдвига экономический рост региона рано или поздно столкнётся с физическим ограничением ресурсной базы – и сделает это раньше, чем с любыми внешнеполитическими сдерживающими факторами.

Многовекторность и собственная ось

В 2024–2025 годах государства Центральной Азии провели саммиты в формате «5+1» с США, Европейским союзом, странами Залива; параллельно развивается формат «Китай – Центральная Азия». Каждая из этих площадок – и возможность, и проверка способности региона сохранять собственную повестку.

Многовекторность – нормальный и легитимный инструмент центральноазиатских государств; попытки трактовать её как «измену союзническому долгу» аналитически непродуктивны. Вместе с тем многовекторность работает по-разному в зависимости от того, выстроена ли у региона собственная ось координат. Если она есть – многовекторность становится рычагом, позволяющим капитализировать конкуренцию внешних центров силы. Если нет – происходит рассеяние, при котором каждый внешний партнёр приобретает влияние на отдельных сегментах регуляторной и экономической политики.

По прогнозам ЕАБР, совокупный ВВП пяти стран региона в 2026 году достигнет порядка 600 миллиардов долларов, темпы роста выше среднемировых. По объективным критериям регион уже представляет собой самостоятельный экономический полюс – открытым остаётся вопрос, насколько последовательно эта субъектность будет институциализироваться.

В этом контексте евразийская кооперация (ЕАЭС, СНГ, формат «Центральная Азия – Россия») обладает важной структурной особенностью: характер отношений в ней объективно ближе к равной субъектности участников, чем в большинстве форматов «5+1», где центральноазиатские государства преимущественно выступают адресатом инвестиций, рынком сбыта или поставщиком ресурсов. Это не оценочное суждение, а констатация распределения ролей. Из этого следует не противопоставление, а уточнение: вопрос не в том, нужно ли работать с США, ЕС или Китаем (нужно), а в том, относительно какой собственной оси координат выстраивается это сотрудничество.

Ответственное соседство как рабочая концепция

Если попытаться сформулировать понятие, описывающее не геополитический проект, а реально формирующийся уклад российско-центральноазиатских отношений, ближе всего подходит «ответственное соседство». Его аналитические признаки достаточно конкретны: безопасность как неделимая категория (то, что небезопасно для одного, не может быть безопасным для других); природные ресурсы – общая платформа развития и неотъемлемая часть архитектуры региональной безопасности; суверенитет каждого участника – ценность, усиливаемая партнёрством, а не подменяемая им.

Перевод этой концепции в институциональный дизайн потребует трёх шагов. Первый – регуляторная синхронизация в горизонте 2026–2028 годов; без неё разрыв между декларируемой и работающей связанностью будет нарастать. Второй – постоянно действующий механизм совместного взаимовыгодного управления водно-энергетическим балансом, выходящий за рамки консультативных форматов. Третий – содержательное обновление многосторонних институтов (ЕАЭС, ОДКБ, формат «Центральная Азия – Россия»): их инструментарий проектировался под повестку 2010-х годов, а работать ему предстоит с задачами 2030-х.

Третий саммит «Центральная Азия – Россия», запланированный на 2027 год, станет вехой, когда можно будет оценить, какая из двух траекторий окажется устойчивее: превращение формата в работающий контур принятия отраслевых решений или его сохранение в качестве рамочной переговорной площадки. От этого ответа зависит, окажется ли Большая Евразия пространством развития или останется пространством добрых намерений с траекторией, лишь частично сходящейся к результату.