Иран как дорога к имперскому президентству

Военную кампанию США против Ирана 2026 года часто объясняют давлением Израиля, общей логикой сдерживания Тегерана и желанием Дональда Трампа поставить под контроль источники нефти на Ближнем Востоке. К военному решению президента подталкивала и внутриполитическая ситуация в США. Сложилась широкая коалиция лоббистов, заинтересованных в жёсткой иранской линии. В неё входили произраильская республиканская часть с её донорскими и лоббистскими сетями, евангелисты движения MAGA, правые экспертные центры (прежде всего Heritage Foundation с его программой Project 2025), часть консервативных комментаторов крупных СМИ, республиканские ястребы в Конгрессе, отдельные представители иранской эмигрантской элиты, убеждавшие Вашингтон, что внешнее давление ускорит крах режима, и представители ВПК, для которых война означала рост спроса на вооружения.

Однако ключевыми факторами, на наш взгляд, оказались не лоббистские, а те, что напрямую относились к политическим и личным устремлениям самого президента США.

Речь идёт прежде всего о стремлении президента Трампа и его ближайшего окружения к укреплению личной власти в её имперском варианте, а также об озабоченности исходом промежуточных выборов в Конгресс.

В итоге иранская кампания превратилась в инструмент, с помощью которого Белый дом рассчитывает ослабить традиционное разделение властей и закрепить за собой исключительное право принимать решения внутри страны.

Рассмотрим основные мотивы, которые подтолкнули президента к принятию решения по Ирану.

Окружение президента во второй срок оказалось значительно более лояльным, чем в первый, что усилило характерное для замкнутых групп явление «группового мышления» при принятии решений. Этот фактор предопределил, что предпочтения президента не получили традиционного институционального противовеса со стороны бюрократии профильных ведомств.

Параллельно политика «осушения болота» и чистка бюрократического аппарата формировали институциональные каналы, через которые решение о войне принималось без обычного сопротивления изнутри. Места уволенных занимали новые назначенцы, лично обязанные президенту и не склонные произносить слово «нет». Если в первый срок Трампа во многих ведомствах ещё работали бюрократические тормоза против военных опций в Иране, то ко второму сроку они в значительной мере оказались демонтированы. Например, в 2019 году запрос Джона Болтона на варианты удара по Ирану вызвал сопротивление в Пентагоне и Госдепартаменте, а сам Трамп отменил удар по Ирану за несколько минут до начала операции, сославшись на непропорциональность возможных жертв.

На втором сроке эта система сдержек ещё больше демонтирована. За один день в январе 2025 года Трамп уволил 17 генеральных инспекторов федеральных ведомств, в чью компетенцию входил надзор за работой структур, отвечающих за внешнюю политику. Советники президента шаг за шагом расширяют полномочия Белого дома по увольнению нелояльных экспертов и бюрократов, занимающих, по терминологии исполнительных указов, «влиятельные позиции». Это затронуло примерно 50 тысяч федеральных служащих, которые на разных уровнях могли использовать административный саботаж как инструмент сдерживания президентских решений. Напомню, что в феврале 2025 года президент совместно с министром обороны провели замену ключевых фигур, включая председателя Объединённого комитета начальников штабов, главнокомандующего ВМС, заместителя начальника штаба ВВС и военных юристов. К моменту начала переговоров с Тегераном весной 2025 года в системе принятия решений практически не осталось должностных лиц, которые могли бы по статусу или авторитету затормозить движение к военному варианту по Ирану.

Если в период первой администрации Джеймс Мэттис, Рекс Тиллерсон, Герберт Макмастер и Джон Болтон формировали для президента конкурирующий набор опций, то к началу второго срока вокруг Трампа сложился так называемый «кабинет согласия»: советники могли выражать озабоченность, но не возражать президенту. Иранская кампания оказалась не только следствием внешнего давления, но и результатом работы аппарата, в которой лояльность заменила межведомственную борьбу.

Принципиальное значение приобрело обращение Трампа к истории. Когда президент стал публично представлять Иран как государство, которое 47 лет назад унизило США, захватив и удерживая 52 американских дипломатов на протяжении 444 дней, советники могли обсуждать только тактику ударов, но не оспаривать их. Обращение Трампа к этому сюжету 1979 года придаёт военной кампании вкус отложенной справедливости, в которой историческая обида получает ответ. Это не плохо и не хорошо. Это объективная реальность Белого дома. Исторические аналогии, приведённые президентом, являются влиятельным мотивом для принятия решения, а для внешних обозревателей служат маркером направления мышления президента и возможного направления политики.

Ещё одна линия внутриполитической мотивации иранской кампании может быть обозначена как имперская, и сегодня это уже не нужно понимать только в качестве метафоры. Накопленные факты свидетельствуют, что президент не просто увлёкся переделкой убранства Белого дома, новыми архитектурными постройками, продвижением собственного образа как президента-спасителя в социальных сетях или попытками сближения с европейскими монархиями и Ватиканом. Трамп мыслит себя в ряду исторических фигур, в котором внешнеполитические жесты карающей, но «справедливой» силы складываются в единый сюжет. Сюда же входит его обращение к утраченным европейским традициям и исторические совпадения. Избрание Трампа на второй срок в Коллегии выборщиков 17 декабря 2024 года почти совпало с 220-й годовщиной коронации Наполеона (2 декабря 1804 года); в 2026 году США празднуют собственное 250-летие. На пересечении этих двух дат вырисовывается символический мост.

Можно говорить о складывающемся имперском нарративе и о США как о преемнике европейских традиционных ценностей, о чём Трамп и его команда напоминают Старому Свету.

Иран необходим Трампу как подтверждение имперского статуса США. Гренландия, Панамский канал, Канада, Газа, переименование Мексиканского залива в Американский создают символический фон, но только война с Ираном даёт президенту возможность предъявить Америке не образ, а результат. Здесь работает сильная конструкция: «я победил там, где прежние администрации колебались; я заставил Тегеран заплатить; я имею право требовать подчинения, потому что именно моя воля изменила ход истории». В этом контексте отдельного внимания заслуживает пост Трампа от 2 мая 2026 года. Отвергнув иранские предложения по переговорам, президент заявил, что Иран «

».

Иранская кампания подпитывается также слабостью Конгресса, который проигрывает борьбу с Белым домом. После уведомления Конгресса 2 марта 2026 года шестидесятидневный срок, отведённый War Powers Resolution, истекал 1 мая. Именно к этой дате Белый дом нейтрализовал «санкционный» механизм резолюции. Администрация заявила, что прекращение огня означает «завершение» кампании, истолковав перемирие как «паузу» в шестидесятидневном отсчёте. Сам закон не отменён, но его практическое действие оказалось обнулённым. Более того, с марта по конец апреля 2026 года Конгресс не менее восьми раз пытался ограничить военную кампанию против Ирана: шесть раз подобные инициативы проваливались в Сенате и дважды в Палате представителей. При этом ни одна из палат войну не одобрила, но и ни одна не смогла собрать большинство за её прекращение или ограничение. Конгресс оказался способен производить голосования, но не решения. Каждый новый провал показывал, что институциональные амбиции законодательной ветви в вопросах войны и мира подавлены. Спикер Палаты представителей Майк Джонсон публично утверждал, что США «не находятся в состоянии войны» и что речь идёт о «специфической, ясной миссии и операции». Эта формула снимала с республиканского большинства необходимость выбирать между поддержкой президента и защитой полномочий Конгресса. Конгресс фиксирует то, что президент уже сделал, превращаясь тем самым в пассивного соучастника расширения президентской власти.

Логика этих процессов ставит вопрос о том, что именно Трамп затребует от внутренней Америки после победы (реальной или воображаемой).

Белый дом потребует признания новой нормы о том, что президент вправе самостоятельно определять цену победы, пересмотреть закон о военных полномочиях и предъявлять обществу экономические издержки как плату за военные операции. Элита должна будет принять, что концепция

означает не отказ от имперских амбиций, а их персонализацию в фигуре президента. Каждой группе американского политического спектра предстоит занять отведённое ей место в новой иерархии. Конгрессу будет предложено признать свершившийся факт; республиканцам предстоит идти на выборы с тезисом о праве силы, а не с оправданиями за состояние экономики; изоляционистам придётся согласиться с тем, что формула «никаких новых войн» отныне означает не отказ от точечных ударов, а лишь отсутствие длительной оккупации; демократам предстоит проиграть спор об иранской неудаче, которую президент будет представлять как национальную победу. Внешняя кампания, таким образом, превращается в инструмент быстрого расширения границ президентской власти внутри американской политики. Наконец, отдельного внимания заслуживает идеологическое измерение этой трансформации. Движение

получает чёткий сигнал: монополия на идеологическое переопределение «Америки прежде всего» закреплена за Трампом лично. В новой редакции этого концепта военная сила не исключается, если война может быть представлена как победоносное принуждение.

Именно поэтому Белый дом ведёт иранскую кампанию не как бесконечную эскалацию, а как быстрое производство таких результатов, которые могут быть предъявлены обществу в качестве серии побед.