Все мы теперь евразийцы

Этот сдвиг является результатом глубоких и, возможно, неизбежных изменений, которые современные западные лидеры приветствовали во имя «разнообразия». Западные общества действительно стали более разнообразными, но такое случилось в результате не только западной открытости, но и структурных факторов. Современные коммуникации и массовая иммиграция сократили расстояния, и западные страны стали менее похожи на закрытые метрополии расовых морских империй прошлого, превратившись в мультиэтнические евразийские сухопутные империи, такие как Рим, Россия, Иран и Китай.

История этих империй даёт нам важные уроки и предостережения. Прежде всего, евразийские империи были государствами цивилизационного типа, успех которых зависел от силы унаследованных цивилизаций и уважения этих цивилизаций мультиэтническим населением. По таким меркам западные страны находятся сегодня во всё более плачевном состоянии.

В этнически однородных обществах упадок цивилизации не так опасен. Подобно многим некогда великим народам до них, этнические англичане будущего смогут спокойно сидеть на ступенях полуразрушенных памятников своих предков, чесаться от блох и рассказывать истории о прошлых грандиозных победах, великих литературных произведениях, которые они больше не читают, и великолепных зданиях, которые они больше не способны построить. Однако это вряд ли произведёт впечатление на новых жителей их острова.

В мире, где появление этих самых новых жителей неизбежно, историческое различие между океаническими и сухопутными империями становится решающим. Западноевропейские колонисты преодолевали тысячи миль по морю и сталкивались с совершенно иными культурами, с которыми у них ранее не было контактов и которые, как правило, находились на значительно более низком уровне технологического развития. В Америке к этому добавились огромные новые коммерческие возможности, связанные с плантационным земледелием и индустриализированным рабством, основанным на расовой принадлежности. Результатом стали институционально выстроенные расистские системы социального управления. Конечно, существовала убеждённость в имперских «цивилизаторских миссиях», но она сопровождалась явным или неявным предположением, что процесс цивилизации коренного населения займёт много времени и, вероятно, останется незавершённым.

Великие сухопутные империи, в том числе Римская, Китайская, мусульманская и Российская, не могли быть такими. Они жили бок о бок с покорёнными народами на протяжении сотен или тысяч лет. У них был схожий уровень технологического развития. Иногда завоеватели негласно признавали, что в некоторых аспектах покорённые народы обладают более высоким уровнем «цивилизации», чем они сами: у греков выше, чем у римлян, у иранцев выше, чем у арабов, у балтийских немцев выше, чем у русских. Более того, на протяжении длительных периодов покорёнными народами были бывшие правители: несколько великих китайских династий происходили из «варварских» племён; несколько великих иранских династий были тюркскими; русские княжества почти триста лет жили под татарским игом.

В этих условиях иерархии, основанные на расовом происхождении и пропорциях, было трудно поддерживать – особенно если империи хотели расширяться и выжить. Династические браки – обычное явление. Для обеспечения имперской власти над завоёванными территориями требовалось успешное привлечение значительной части их элит. Затем происходило слияние этих элит с существующей имперской элитой. Отсюда и татарские фамилии некоторых величайших российских дворянских семей, таких как Шереметьевы и Кочубеи.

Критерием была не раса, а готовность принять цивилизацию, язык и (в случае мусульманской и отчасти Российской империй) религию империи. Изначально «чуждое» этническое происхождение таких писателей, как Иван Тургенев (с его татарскими корнями) в России, никогда не влияло на их статус великих национальных культурных икон. Со временем – а у иранцев и китайцев были тысячелетия – целые народы могли смешаться с имперским населением. Поэтому подавляющее большинство ханьцев к югу от реки Янцзы на самом деле имеют некитайское «племенное» происхождение.

Моя русская приятельница, когда я впервые объяснил ей американское расовое «правило одной капли крови» (действовавшее в США в первой половине ХХ века правило, согласно которому любой чернокожий предок любой степени дальности служил основанием для причисления гражданина к категории «чёрных». – Прим. ред. ), воскликнула: «Это смешно! По этому стандарту каждый русский на самом деле монгол!». Действительно, отдающие расизмом обвинения, что русские расово и культурно смешаны с азиатами и, следовательно, «не совсем европейцы», всегда подпитывали западные предрассудки против России. Британцы, путешествовавшие в конце XIX века по Центральной Азии, находившейся под властью России, были поражены уровнем коррупции, а также лёгкостью общения между русскими и «туземцами».

Какие уроки – положительные и отрицательные – из этих имперских традиций мы можем извлечь для наших всё более мультирасовых обществ сегодня?

Во-первых , равенство расового происхождения в элитах никогда ничего не говорило о социальном и экономическом положении основной массы населения, независимо от её расы или этнической принадлежности.

Во-вторых , социальная стабильность зависит от интеграции новых групп населения путём обеспечения им приемлемой жизни и равных прав перед законом; а этот процесс, в свою очередь, зависит от изначального наличия прав и верховенства права.

Каракалла, правивший в 211–217 годах н. э., был одним из самых жестоких римских императоров. Тем не менее именно он распространил римское гражданство на всех свободнорождённых мужчин в империи. Признак прогресса в короткий период либерализма? Не совсем. По мнению, которое разделяют большинство историков, его главным мотивом было увеличение налоговой базы. Возможно, это было правильным направлением, но не помогло замедлить растущее уклонение от уплаты налогов среди элиты, а также усиливающуюся нищету и эксплуатацию основной массы населения.

К V веку дошло до того, что многие предпочли бы находиться под властью «варваров». Не менее важно, что «Конституция Антонина», предоставляющая всеобщее гражданство, была частью процесса, в ходе которого последние остатки римской республиканской традиции и её юридических прав были уничтожены и заменены абсолютистской, квазисвященной монархией поздней империи: «равенство в нищете», как гласит старая русская поговорка. Мультирасовая элита – это, конечно, хорошо, но ещё лучше, когда она не правит населением, состоящим из нищих мультирасовых крепостных.

В значительной степени это вопрос поддержания – или, скорее, восстановления – широко распространённых экономических возможностей и процветания для граждан всех рас; но не только это.

Успех Древнего Рима также зависел от этики и ценностей, известных как Romanita , подчёркивавших такие добродетели, как верность, дисциплина и стойкость. Китайские государства неоднократно терпели неудачи и восстанавливались правящими элитами, объединёнными и укреплёнными ценностями, которые передавались различными направлениями китайской культурной традиции. В основе обоих подходов лежала глубокая верность унаследованной государственной идее, ведущая к чувству долга перед реально существующим государством. Когда современные критики отмечают, что в современных западных культурах слишком много внимания уделяется правам в ущерб обязанностям, им следует помнить, что произошло с Древним Римом, когда элиты утратили чувство долга. Как у иммигрантов может развиться чувство верности Великобритании или Америке, если сами элиты этих стран его утратили?

Когда речь заходит об ассимиляции иммигрантов, западная цивилизация подрывается сразу с нескольких сторон. Капиталистический спрос на арбитраж зарплат и «резервную армию труда», который политически легитимируют фанатично утопичные и исторически неграмотные левые, вызывает нативистскую реакцию у значительной части старого этнического населения. Поэтому некоторые ограничения президента Трампа касательно иммиграции являются необходимой корректировкой.

Но, отказавшись от универсалистских ценностей американского «доктринального национализма» в пользу шовинистической версии американской идентичности, Трамп рискует разрушить американскую версию Romanita и уничтожить культурные и идеологические элементы, которые сделали возможной успешную ассимиляцию иммигрантов.

Наконец, и, пожалуй, в главных – существует потребность в «великой традиции», культурной основе, способной ассимилировать другие культуры. Говорят, что «язык – это диалект с армией», но точнее было бы сказать, что язык – это диалект с литературой. Языки с сильным литературным ядром играли ключевую роль в сохранении национальной идентичности и идеи государства на протяжении столетий или даже тысячелетий, в течение которых само государство исчезало. Эта роль была наиболее значительной, когда литература являлась неотъемлемой частью кодифицированной религии, как в еврейской диаспоре, или была связана с философией государства, как в Китае.

В Средние века легенды о короле Артуре и его рыцарях называли «материей Британии», а легенды о Карле Великом – «материей Франции». На территориях, говорящих на фарси, эпос «Шахнаме» (и вдохновлённое им искусство миниатюры) помог сохранять идею иранской идентичности в длительные периоды иранской раздробленности. То же самое относилось и к «Витязю в тигровой шкуре» на территории Грузии.

Отчаянные попытки писателей-националистов конца XIX века «заново открыть» и записать «национальные» мифы – как, например, Лачплесис в Латвии, превращённый из мифического полумедведя в «исторического» национального героя, сражающегося с немецкими средневековыми крестоносцами, – вызвали немало оправданных насмешек. Но эти ревизионисты были правы: национальная гордость может нас объединять.

Однако речь именно о национальных и этнических (или псевдоэтнических) мифах, а не о литературном ядре, способном привлечь другие народы.

Современная Россия обладает не одним национальным мифом, а целым корпусом великих русских писателей и поэтов XIX века, чьё творчество занимает центральное место в русской цивилизационной идентичности . Будучи светскими по форме (хотя и находящимися под влиянием религии), эти произведения привлекли к русской традиции многих людей нерусского этнического происхождения.

Британия и Франция – и Соединённые Штаты в более сложной и распылённой форме – обладают столь же престижной унаследованной современной литературой, которая оказала мощное влияние на жителей колоний, которые получили образование на английском и французском языках. Однако для того, чтобы Британия и Франция могли поддерживать влияние литературных традиций внутри своих стран, требуется гораздо больший литературный класс, заинтересованный в их сохранении и переработке для нынешнего и будущих поколений. Помимо очевидного стремления значительной части западной академической среды уничтожить эти традиции, сможет ли такой класс пережить эпоху искусственного интеллекта и атомизированных средств массовой информации? И когда они попытаются переработать классику, смогут ли такие институции, как Королевская шекспировская труппа ( RSC ) в её нынешнем виде, продолжить великую традицию?

Следует отдать должное RSC , которая считает, что, радикально переделывая Шекспира для «современного многообразного общества», она фактически продолжает традицию. Проблема в том, что слишком часто «адаптация» больше похожа на Прокрустово ложе, и к тому времени, как они закончат растягивать и отрезать куски, от бедного Шекспира не останется ничего, чтобы вообще его увидеть, не говоря уже о том, чтобы ощутить его роль в великой традиции. Или сможет ли Смитсоновский институт в США, настаивающий на кураторстве процесса самобичевания за ошибки прошлого, транслировать американскую традицию?

Надеюсь, мне удалось нарисовать достаточно мрачную картину, и наши общества мореплавателей найдут культурные и политические силы, чтобы успешно адаптировать новые группы населения, как это сделали евразийские сухопутные империи. Если же мы потерпим неудачу, нас может немного утешить факт, что все государства приходят к концу, и в итоге, возможно, лучшее, на что они могут надеяться, – оставить после себя достойный культурный труп, который обогатит почву для создания цивилизаций будущего.

Автор: Анатоль Ливен, заведующий кафедрой истории дипломатии США имени Эндрю Басевича, директор евразийских программ в Институте ответственного государственного управления им. Куинси.