Мораль атомной бомбы: критический взгляд

Относящиеся к концу 1990-х–2000-м гг. работы, прежде всего монография автора самой концепции ядерного табу Нины Танненвальд , как и размышление Балашова, в основном освещают вопросы выработки нормы неприменения ядерного оружия на уровне элит вследствие ядерных бомбардировок. Исследования же второго поколения, написанные в 2010-х–начале 2020-х гг., среди которых следует выделить нашумевшую статью Скотта Сэйгана и Бенджамина Валентино , сфокусированы во многом на общественном мнении о применении ядерного оружия. Эта тема развивается в рамках работ текущей третьей волны, где особое внимание уделено вопросам терминологии и концептуализации , методологии и методов изучения общественного мнения , сопоставлению и сравнению перспектив элит и общества , . Отдельно стоит выделить новейшие работы в жанрах критического подхода и критической истории, которые рассматривают традиционный предмет исследований первой волны: бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, связанные с ними решения, представления, восприятия и знания . Так, недавно опубликованное исследование Алекса Валлерстайна , будучи, по словам самого автора, «ядерной биографией» Гарри Трумэна, опровергает распространённые представления о президенте США и его решении. В частности, утверждает Валлерстайн, Трумэн не понимал, что ядерной бомбардировке подвергнутся города, ожидая атаки на военный объект. Он также развеивает представление, что решение о применении ядерного оружия принималось президентом, подчеркивая, что он как раз распорядился прекратить его, предотвратив разрушение третьего японского города . Всё это ставит под сомнение традиционные представления о рассматриваемом решении и его логике.

Настоящее размышление выстроено вокруг критических оценок исторических событий, а также исследований общественного мнения о применении ядерного оружия. Правда, ряд исследователей ставит под сомнение саму целесообразность обращения к общественному мнению в данном вопросе, поскольку решение о применении принимается элитами, а не обществом . Мы же разделяем следующее видение: хотя решение о нанесении ядерного удара – прерогатива элит, оно, вероятно, будет формироваться под влиянием комплекса факторов, и общественное неприятие применения ядерного оружия может послужить важным сдерживающим элементом .

На фоне зреющего Берлинского кризиса в мае 1948 г. президент Трумэн приказал после брифинга Объединённого комитета начальников штабов по действующему плану ведения войны на случай чрезвычайной ситуации разработать альтернативный военный план, полагающийся исключительно на обычные – не ядерные вооружения. Согласно адмиралу Уильяму Леги, Трумэн настаивал на конвенциональном плане, будучи убеждён, что ко времени, когда потребуется его реализация, ядерный вариант будет ограничен либо вследствие запрещения ядерного оружия , либо из-за неприятия его применения американской общественностью . Но личные нормативные убеждения лидеров неодинаковы, как и возможности (желание) общества влиять на принимаемые на высшем уровне решения.

Однако прежде всего остановимся на терминологии. Табу носит предельно категоричный характер, ведь в трактовке Танненвальд подразумевает «безусловность, безоговорочность и данность » . То есть табу – высший стандарт, нечто сильнее обычной нормы или традиции. В этом контексте применение ядерного оружия строго запрещено при любых обстоятельствах, то, о чём не должно идти и речи. Однако имеет ли место столь безусловная норма?

Т.В. Пол, предлагающий иное прочтение феномена неприменения ядерного оружия, полагает, что более убедительным объяснением представляется не табу, а более скромная традиция неприменения , сформировавшаяся вследствие осознания чудовищных последствий ядерных ударов. Подчеркивается главенствующая роль материальных факторов в противовес сугубо нормативным. Тот, кто применит ядерное оружие, будет нести ответственность за последствия и соответствующие репутационные издержки. Это, в свою очередь, предполагает определённую роль самосдерживания ядерных держав от применения оружия в любых ситуациях, не доходящих до экзистенциальной угрозы. И всё же, так как она не является строгим табу, традиция неприменения может быть нарушена, если ядерным государствам придётся прибегнуть к крайней мере обеспечения собственной безопасности .

С данным прочтением сложно не согласиться.

Согласившись с тем, что существует норма неприменения ядерного оружия той или иной степени категоричности, следует задаться следующим вопросом: на кого она распространяется? В трактовке Танненвальд рассматриваемая норма действует и на уровне элит, и на уровне общества. Она пишет, что норма обусловлена широко распространённым в обществе отвращением ( repulsion ) к ядерному оружию и устойчивыми психологическими барьерами ( inhibitions ) против его использования . Хотелось бы в это верить. Однако есть сомнения в отношении действия нормы на обоих уровнях, часть которых была изложена ранее. Далее, как обещано, остановимся на общественном измерении .

Недавние исследования общественного мнения в США, Великобритании, Франции и Израиле, проведенные Сэйганом, Валентино и Джаниной Дилл показали, что большинство граждан данных стран поддержали бы применение ядерного оружия собственным государством, если бы это помогло повысить эффективность военных действий или спасло жизни солдат-соотечественников даже в нарушение принципа неприкосновенности мирного населения в ходе вооружённого конфликта ( noncombatant immunity ) . Важно понимать, что результаты подобных опросов во многом зависят от формулировок. К примеру, от того, обладает ли противник в гипотетическом сценарии ядерным оружием. Так, поддержка нанесения ядерного удара собственным государством может быть ниже при сценариях, где противник также является обладателем данного вида вооружений.

Ещё одно исследование, на которое, безусловно, стоит обратить внимание, было проведено Михалом Сметаной и Михалом Ондерко совместно с Левада-Центром . Статья на его основе посвящена вопросу поддержки применения ядерного оружия российским обществом после начала военных действий на Украине.

Оно также показало, что фактор аморальности применения ядерного оружия в меньшей степени определяет мнение российской общественности по вопросу о применении ядерного оружия, нежели фактор ответного удара со стороны государств НАТО в ответ возможные российские ядерные удары.

Вместе с тем результаты эксперимента Сметаны и Ондерко свидетельствует, что большинство в две трети респондентов выступило бы против применения ядерного оружия первыми. В этом же русле исследование Сэйгана, Валентино и Дилл показывает, что предоставление информации о гуманитарных последствиях применения ядерного оружия или незаконности его нацеливания на гражданское население способно снизить общественную поддержку ядерной опции . Несмотря на ряд нюансов, требующих дальнейшего изучения , данные опросов говорят, что гуманитарные аспекты волнует общественность сильнее , чем соображения о возможном возмездии, хотя и здесь остаются вопросы для уточнения .

Таким образом, то, что исследователи не находят убедительных свидетельств существования ядерного табу, заявляют Сэйган, Валентино и Дилл, не означает, что общественность считает применение ядерного оружия этически непроблематичным. Однако этические суждения в этом случае следуют логике консеквенциализма (последствий), а не категорическим императивам , тем, что Дмитрий Балашов описывает с помощью категорий утилитаризма и деонтологии соответственно .

Теперь, вслед за Балашовым, обратимся к проблеме ядерных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки. «Логика администрации Гарри Трумэна, – пишет он, – наглядно демонстрирует утилитаристский принцип принятия решений», имея в виду решение подвергнуть ядерной бомбардировке население двух японских городов во спасение в первую очередь жизней американских солдат, а также жизней солдат армий союзников и всех тех, кто бы пал жертвой продолжающейся агрессии со стороны Японии. Автор резюмирует: «У президента Трумэна и военного министра Стимсона, принимавших решение, не было тех этических дилемм, что были сформулированы философами гораздо позже в тиши университетских кабинетов».

Что касается Гарри Трумэна, одной из причин предполагаемого отсутствия этических дилемм, связанных с применением ядерного оружия против японских городов, вероятно, могло быть отсутствие понимания того, что удар будет нанесён именно по городам. Как было отмечено ранее, в своём исследовании Валлерстайн утверждает, что Трумэн был убежден, что удар будет нанесён по военному объекту, а не населенному городу «с женщинами и детьми» . Когда же президент США получил информацию, что атаке были подвергнуты города, а также свидетельства гуманитарных последствиях применения ядерного оружия, он издал приказ о прекращении бомбардировок . Танненвальд пишет, что, получив доклады и фотографии последствий удара по Хиросиме, 11 августа, на следующий день после того, как была сброшена бомба на Нагасаки – бомбардировке, о которой, согласно Валлерстайну, у президента не было никакого представления, Трумэн приказал прекратить ядерные бомбардировки, не допустив атаку на третий японский город . Как следует из дневниковой записи министра торговли и экс-вице-президента Генри Уоллеса от 10 августа 1945 г., мысль об уничтожении ещё ста тысяч человек была слишком ужасной для президента , и об этом не могло быть и речи; что ему не нравилась мысль об убийстве «всех этих детей» ( ‘all those kids’) . По убеждению историка Бартона Бернстайна, эти слова Трумэна отражали его запоздалое признание (belated recognition) масштаба жертв и гражданского характера цели .

Что же касается дилеммы вагонетки, суть которой заключается в выборе, спасать ли большее число людей через лишение жизни меньшего, Танненвальд утверждает, что утилитаристский нарратив о «спасении» американских жизней был введён лишь через два месяца после бомбардировок, тогда как предшествующие выстраивались вокруг моральных и откровенно расистских аргументов .

Однако, как указывают ряд исследователей, в ходе войны военные никогда не оперировали цифрами потерь, даже отдалённо близкими к тем, что Трумэн приводил после войны. Большинство историков, писала Танненвальд в 2007 г., сходятся во мнении, что утверждение о «спасённых» пятистах тысячах жизней несостоятельно и приводила число 229 тысяч, ранее широко принимавшееся историками (хотя некоторые говорили и о меньшем: 63 тысячи). Автор приходит к выводу, что, вероятно, из-за чувства вины Трумэн испытывал необходимость значительно преувеличить предполагаемые потери, которые были бы способны оправдать применение оружия массового поражения .

Вопреки распространённым представлениям, согласно которым отказ от применения силы диктуется прежде всего морализаторством, то есть деонтологическими представлениями, подобное решение Трумэна также вписывается и в логику последствий. Любопытно, что Танненвальд высказывает следующую концептуально противоречивую и непростую для верификации идею, уже упомянутую выше. Она гласит, что в процессе принятия решений табу может быть операционализировано в духе рационализма через обозначение предполагаемых издержек, служащих внешними ограничителями . Отчасти это видится примирительной категорией между сугубо материалистским утилитарным подходом и строго нормативным деонтологическим. Как поясняет Танненвальд, в данном случае принимающие решения не интернализируют норму так, чтобы она определяла их предпочтения, но рассчитывают издержки, к которым приведет её нарушение . В нашем же представлении внимания заслуживает и вопрос о возможности достоверно установить, какой из логик, деонтологии или утилитаризма, на самом деле руководствуется актор, а какой хочет, чтобы остальные думали, что он руководствуется.

Так, в администрации Трумэна сомнения по поводу целесообразности применения ядерного оружия имел министр обороны Стимсон, который выступал против неизбирательных атак против мирного населения ещё до ядерных бомбардировок. Он не желал, чтобы за Соединёнными Штатами закрепилась репутация тех, кто «превзошёл Гитлера в зверствах» и верил, что репутация США как страны, руководствующейся принципами гуманитаризма – самый ценный в глобальном масштабе актив для обеспечения мира . А уже после бомбардировок а дмирал Уильям Леги, занимавший пост, эквивалентный председателю Объединённого комитета начальников штабов и называвший ядерное оружие «варварским», заявлял, что, применив его первыми, Соединённые Штаты «приняли этические стандарты, характерные для варваров тёмных веков» .

История решений, связанных с ядерными бомбардировками японских городов, включающая, помимо уже обозначенных, сюжеты об отсутствии – в том числе у лиц, принимающих решения – чёткого представления об истинной природе ядерного оружия и последствиях его применения определённо заслуживает серьёзнейшего внимания. Ведь более полная картина должна заставить пересмотреть традиционные представления о рассматриваемых решениях и движущей их логике, а также извлекаемые из всего этого выводы. В данном контексте отметим следующее: уже после бомбардировок, несмотря на поступающие из Японии данные о развитии лучевой болезни у жертв Хиросимы и Нагасаки, Лесли Гровс – лицо, принимавшее непосредственное решение о применении ядерного оружия – отвергал эти сообщения, считая их «пропагандой». Не находясь в должном взаимодействии с учеными из Медицинского подразделения ( Health D ivision ) Манхэттенского проекта, даже после осуществления бомбардировок и получения данных о их гуманитарных последствиях, Гровс продолжал рассматривать поражения как не более чем «термические ожоги» (в оригинале – “ good thermal burns ”) .

Действительно, как и Дмитрию Балашову, нам хочется верить, что в будущем мировым лидерам не придётся столкнуться с дилеммой Трумэна и ей подобным. Как бы то ни было, надеемся, что они будут несказанно лучше Гарри Трумэна и окружавших его лиц осведомлены и о имеющихся военных планах, и о последствиях их реализации. И должное представление об этих последствиях помимо лидеров будет и у общества, которое так или иначе несёт свою долю ответственности в поддержании традиции неприменения ядерного оружия.

Было ли это представление у гражданского общества эпохи Трумэна – вопрос, ответ на который очевиден. Исключением стала относительно немногочисленная группа учёных Манхэттенского проекта, состоявшая из тех, кто, обладая знаниями о последствиях применения ядерного оружия, пытался его предотвратить. Не преуспев в этом (во многом ввиду препятствий, чинившихся все тем же Гровсом, который в июле 1945 г. был озабочен вопросом, сработает ли бомба, а не тем, применять ли её ), а также в продвижении идей международного контроля над ядерными технологиями, ученые направили силы на просвещение общественности в вопросе рисков ядерного оружия. Пожалуй, одной из ключевых инициатив, реализованных Движением ученых ( Scientists ’ Movement ), является до сих действующий Бюллетень ученых-атомщиков ( Bulletin of the Atomic Scientists ). Не оставили учёные и попытки влияния на национальную и международную политику, и одна из миссий Бюллетеня заключалась в мобилизации коллег на участие в соответствующих инициативах .

С Движением учёных неразрывно связано Пагуошское движение учёных, сыгравшее в 1950-е–1960-е гг. значительную роль в становлении переговорного процесса между СССР и США по вопросу контроля над вооружениями и в достижении частичного запрещения ядерных испытаний ввиду, поимо прочего, их катастрофических последствий . Актуальность проблем, связанных с рисками применения ядерного оружия и возобновления ядерных испытаний, едва ли нуждается в пояснении. Подчеркнём созвучное идеям Движения учёных и Пагуоша представление Международного Комитета Красного Креста: понимание правительствами, средствами массовой информации и широкой общественностью последствий применения ядерного оружия, способствует сдержанности и укрепляет ядерное табу . На это указывают и приведенные выше исследования ядерного табу.

Катастрофические гуманитарные последствия ядерного оружия должны оставаться центральным элементом связанных с ним дискуссий и решений. Это не только этический императив, но и своего рода мера по снижению ядерных рисков , призванная поддерживать норму неприменения. Ответственность за неё – пусть и распределенная непропорционально – лежит как на политических элитах, так и на гражданском обществе .

Автор: Екатерина Лапанович, старший преподаватель кафедры зарубежного регионоведения УрФУ имени первого Президента России Б.Н. Ельцина; член Молодёжного отделения Российского Пагуошского комитета при Президиуме РАН.