Make America Go Away: как защититься от Трампа?

Многие внешние наблюдатели не без оснований констатировали возврат Америки к агрессивно-экспансионистской норме и бессмысленность переговоров с Вашингтоном. Действительно, о чём говорить с тем, кто завтра отдаст приказ о твоём физическом устранении?

Превращение «Трампа Миротворца» в «Трампа Воинствующего» сформировало три вопроса к осмыслению современной американской политики и отношений с Соединёнными Штатами.

Во-первых , в какой мере политика Вашингтона подчиняется каким-то декларированным или непублично обозначенным шаблонам поведения – идеологическим, концептуальным, политическим? Есть ли вообще у действующей администрации целостное представление о границах возможного, или решения принимаются конъюнктурно, исходя из постоянно меняющихся вводных и их субъективной оценки? Вопрос для трамповской эпохи традиционный, но иранская эпопея предельно актуализировала его.

Во-вторых , в какой мере переход администрации Трампа в «президентство войны» требует корректировки самой логики взаимодействия с Вашингтоном? Насколько ценными или девальвированными в этом случае становятся переговоры по Украине?

Наконец, третий вопрос , вытекающий из предыдущего – можно ли вообще сдержать американские силовые действия? В 2014 г. в Крыму и в 2015 г. в Сирии Россия показала, как «испортить игру» Соединённым Штатам, сработав на опережение. Северная Корея выбрала другой путь – своевременно обзавелась ядерным оружием и тем самым удерживает американцев от возможных агрессивных действий. Но что делать, если опережение не удалось, а сдерживание ( deterrence ) Америку не останавливает? Можно, конечно, просто наблюдать как Трамп «сковыривает» одного за другим правителей в странах, однажды провозглашённых США «париями», смирившись, что некогда существовавшие у Москвы интересы в этих государствах больше не актуальны. Психологически неприятно, но ведь и в этом процессе Трамп может откусить больше, чем способен прожевать – что, кажется, уже происходит. Но если всё же Вашингтону и союзникам удастся таким манером деклассировать Иран и продолжать поддерживать боеспособность Украины в её конфликте с Россией, кто даст гарантию, что «реванш однополярности» не затронет и ближний пояс российских интересов? Маловероятно и вряд ли успеется до конца президентства Трампа. Но и не настолько немыслимо, чтобы серьёзно не задуматься, что можно сделать до того, как мыслительные проекции трамповской неоимперскости обретут реальные геополитические и политико-экономические очертания.

Ответ на первый вопрос – о наличии последовательной стратегической логики во внешнеполитических действиях администрации Трампа – ключевой, чтобы понять, как с ним совладать. Удары по Ирану и последовавшая вакханалия противоречивых заявлений самого президента и ключевых лиц его администрации усугубили разговоры о непоследовательном и крайне субъективированном характере принятия политических решений. Фактически в общественном дискурсе господствуют две интерпретации политики Трампа. Первая говорит об отсутствии какой-либо внятной стратегической логики, на которую можно опираться в оценке и прогнозировании его действий («безумец у власти»). Вторая – в фактическом сохранении почти всех императивов предшественников и использовании иной риторики только для отвлечения внимания («та же политика в другой обёртке»).

На первый взгляд обе эти трактовки отражают действительность. В ходе президентской кампании-2024 Трамп позиционировал себя как будущий президент мира. «Я не собираюсь начинать войны. Я намерен не допускать войн», – заявил он в ночь избрания на второй срок . Составители Стратегии национальной безопасности вторят: «Остановка региональных конфликтов прежде, чем они вырастут до сотрясающих континенты глобальных войн – центральная задача Верховного главнокомандующего и абсолютный приоритет действующей администрации. Мир в огне, в котором войны доходят до нашей земли, не соответствует американским интересам» .

И всё же каждая из интерпретаций выхватывает лишь часть общей картины. Так, игнорируется, что Трамп и до этого не раз демонстрировал пренебрежение к концептуальным и идеологическим рамкам. Подобная «моральная гибкость» и «политическая адаптивность» не просто не скрываются, напротив – прямо артикулируются администрацией как новая норма здравомыслия в международных отношениях.

Всё та же СНБ горделиво отмечает: «Внешняя политика президента Трампа прагматична без ярлыка “прагматик”, реалистична без ярлыка “реалист”, основана на мощи без ярлыка “ястреб” и сдержанна без ярлыка “голубь”». Собственно, это и допускает многовариативность действий, где Белый дом волен делать, что ему угодно, руководствуясь не доктриной, а собственными понятиями об эффективности в конкретный момент.

Ключ к пониманию внешнеполитических императивов администрации Трампа следует искать именно в русле эффективности, понимаемой через призму удовлетворения узких, эгоистических интересов в духе America First – «чтобы у Америки всё было, а ей за это ничего не было». Этому способствует и то, что сам Трамп, как и значительная часть его соратников – выходцы из бизнес-кругов, никогда не ассоциировавших себя с государственной политикой, о чём «эксперты по Трампу» не уставали говорить с 2016 года. Важным выводом является почти институционализированное пренебрежение сложившимися политическими практиками и табу. В результате наблюдатели нередко удивляются преодолению каждого следующего психологического барьера: угроза главе государства, кража главы государства, убийство главы государства.

По-видимому, такой подход рассматривается в администрации как важное преимущество перед предшественниками. Сам американский президент вскоре после операции в Венесуэле торжествующе заявлял, что глобальная мощь США ограничивается только «моей [Дональда Трампа] собственной моралью» . Защищая действия администрации в Венесуэле перед сенатским комитетом по внешней политике, госсекретарь Марко Рубио отмечал: «История знает мало примеров того, когда столь многого добивались бы столь малой ценой» . Реальный урон нанесён лишь международному праву и неформальным международно-политическим практикам, подразумевающим, что выкрадывать главу государства из спальни – как минимум моветон. Ни то, ни другое, однако, в действующей администрации не рассматривается как нечто ценное и значимое, способное служить препятствием к достижению цели.

Достижение ключевых внешнеполитических показателей «малыми средствами» приняло в администрации Трампа форму культа. Инструментально же избрана тактика размахивания «большой дубинкой» в сочетании с известным по эпохе Ричарда Никсона приёмом «держите меня семеро». Конкретная механика применения такого инструментария приняла форму периодических «накатов» на оппонентов, сочетающихся с требованием «заключить сделку». Об этой практике уже написано достаточно много, включая и авторов этих строк .

Вскоре после первой иранской кампании вице-президент Джей Ди Вэнс попытался концептуализировать подход, назвав его «доктриной Трампа». Его краткое изложение сводилось к трём пунктам: 1) ясное обозначение американских интересов; 2) агрессивная дипломатия; 3) сокрушительное применение превосходящей военной мощи в случае неудачи дипломатии – и быстрый выход из конфликта. Далее цикл может возобновляться .

Если понимать внешнюю политику Трампа в таком ключе – не концептуально, а инструментально – она представляется последовательной. За первый год мы стали свидетелями двух циклов американского «наката» на Гренландию, несколько волн третирования европейцев по самым разным вопросам, нескольких волн давления на соседей – Мексику и Канаду и так далее. Размахивание «большой дубинкой» применялось и в отношении российско-украинского конфликта: Москве Трамп обещал новые волны санкций и возможную военную помощь Украине; Киев запугивал возможным выходом США из переговорного процесса и из конфликта вообще, полностью и бесповоротно.

В некоторых случаях эта тактика принесла успехи: ряд выгодных торговых сделок, «сдача» Мадуро, повышение оборонных расходов союзниками. Однако применение тактического инструмента быстро выявило его ограничения.

Во-первых , постоянно размахивая «большой дубинкой» на всех направлениях, неизбежно столкнёшься с дефицитом ресурсов. Наиболее ярко ограничитель проявился в ходе т.н. тарифных войн. Объявление глобального тарифного наступления весной 2025 г. вызвало панику рынков и корпоративного сектора. Это сделало США уязвимыми перед сопротивлением оппонентов. Администрации пришлось в срочном порядке корректировать торговую политику.

В результате получилась сложная система, в рамках которой Вашингтон имел возможность давить на отдельные юрисдикции, не нанося критического ущерба собственным внешнеэкономическим интересам. Но пришлось пойти на стабилизацию торговых отношений с КНР, «недожатыми» оказались Мексика и Канада. Решение Верховного суда, вставшего на сторону приверженцев статус-кво , ещё больше ограничило возможности администрации по этой части.

Военно-силовое давление также характеризуется концентрированностью на каком-то одном направлении, которые сменяют друг друга. Нажим на Венесуэлу, начавшийся уже весной 2025 г., сменился ирано-израильской войной и операцией «Полуночный молот» в июне. Завершение операции против Ирана открыло путь для более масштабного и фокусного давления на Каракас, уже в форме морской блокады осенью. Перевод Венесуэлы в статус «договаривающейся» после похищения Мадуро сопровождался новой переориентацией внимания на Иран. В промежутках Вашингтон успел попугать европейцев, требуя уступить Гренландию. У впечатлительного наблюдателя может создаться впечатление, что в Белом доме составлен график силовых акций, сменяющих друг друга.

Такая карусель, впрочем, крутится не от хорошей жизни. Как бы Трамп ни превозносил американскую мощь, Соединённые Штаты не располагают бесконечными ресурсами для борьбы на всех фронтах. Испытывает дефицит ресурсов и сам президент: кадровых (повсюду мы видим одну и ту же колоду «доверенных лиц» и двух спецпосланников на все проблемы мира), и внутриполитических – затяжные конфликты всё больше раздражают публику, мотивируя Белый дом менять точки нажима, каждый раз отчитываясь о внушительных результатах. «Кручу верчу – запутать хочу» – так можно описать диалог Трампа с электоратом по внешнеполитическим вопросам. Электорат, однако, ощущает надувательство, и эта фрустрация всё явственнее отражается в опросах.

Вторым , ещё более важным ограничителем является необходимость постоянного повышения ставок на каждом следующем цикле. Чтобы устрашение оппонента работало, Белый дом вынужден увеличивать мах маятника, раскачивая его всё сильнее. На деле это означает постоянную эскалацию. И всегда есть риск, что можно столкнуться с силой, которая будет готова принять и даже повысить ставки.

В определённой мере таковым уже мог стать случай Венесуэлы. Давление прошло несколько этапов: политическое (ужесточение риторики и объявление награды за Николаса Мадуро как преступника), сменившая его морская блокада, организованная под предлогом борьбы с наркопреступностью – угроза захвата кораблей и военные удары по отдельным судам. Похищение Мадуро, сопровождаемое ракетными ударами по Каракасу, стало апогеем, после чего новое руководство страны выразило готовность к переговорам.

Однако, окажись венесуэльский режим более устойчивым, перед администрацией встала бы безрадостная дилемма. Отступление означало бы серьёзное политическое поражение. Новый же «мах маятника» требовал повышения ставок. Случившийся в Каракасе раскол элит и переворот, совершённый руками американских спецназовцев, стал для Вашингтона большим подарком. И, видимо, внушил уверенность, что такой сценарий может быть разыгран вновь. Вероятно, именно на это американцы сейчас рассчитывают на Кубе.

Военная операция против Ирана выбивается из описанной логики лишь на первый взгляд. Хотя большая военная кампания немедленно активизировала критику Трампа – дескать он перечеркнул всю свою предшествующую внешнюю политику – иранская эпопея является продолжением всё того же раскачивания маятника.

Летняя кампания-2025 сопровождалась победными реляциями и подавалась как торжество американской воли в иранском вопросе. Упомянутая Стратегия национальной безопасности провозгласила триумфальный исход США из ближневосточной политики: «Главный источник региональной нестабильности, Иран», – говорится в документе, – «был сильнейшим образом ослаблен действиями Израиля после 7 октября 2023 г. и осуществлённой президентом Трампом в июне 2025 г. операцией “Полуночный молот”». «Дни, когда Ближний Восток господствовал в американской внешней политике… к счастью, позади» – резюмировали авторы Стратегии .

Выпущенная следом Национальная оборонная стратегия констатировала, что «иранский режим слабее и уязвимее, чем когда-либо на протяжении десятилетий». В документе также указывалось: «Израиль в течение долгого времени демонстрирует готовность и способность поддерживать свою обороноспособность собственными силами, опираясь на критически важную, но ограниченную поддержку Соединённых Штатов» .

Такая модель активной самообороны с опорой на ограниченную американскую вовлечённость, предлагалась и другим ближневосточным союзникам Вашингтона.

Исходя из этих доктринальных соображений, можно предполагать, что осенью–зимой 2025–2026 гг. в Вашингтоне господствовал взгляд на регион, при котором Иран представлялся ослабленным – прежде всего израильскими операциями – а потенциал Тель-Авива вместе со странами Залива виделся в целом достаточным, чтобы эффективно сдерживать исходящие от Тегерана угрозы.

На деле ситуация оказалась лишь фазой отката «маятника». Для приведения положения дел в регионе в соответствие с тем, что описывалось в стратегических документах, требовалась фиксация выгодного статус-кво, понимаемого в Вашингтоне через «сделку» с Тегераном. Сомнения в реальной эффективности и вообще целесообразности летней операции 2025 г. с точки зрения долгосрочного ослабления Ирана присутствовали в администрации Трампа с самого её завершения. Их публичным выразителем стала директор по национальной разведке Тулси Габбард, попавшая за это в опалу . Впрочем, по-видимому, и ближайшее окружение Трампа, и профессиональные военные также здраво оценивали собственные достижения.

Даже если абстрагироваться от действительной оценки ущерба ядерной программе, проведённая летом 2025 г. операция рассматривалась в Вашингтоне как хороший старт для нового раунда переговоров и навязывания Тегерану сковывающих его возможности условий обновлённой ядерной сделки. Но этого сделать не удалось. О таких попытках свидетельствовали публичные заявления официальных лиц США и Ирана о готовности к диалогу. За «капитализацию нанесённого Ирану урона» путём заключения с ним обновлённой сделки ратовали и кадровые дипломаты . Задача закрепить достижения летней кампании в обязывающих Тегеран ограничениях подстёгивалась и союзниками. По-видимому, израильское руководство предпринимало сверхусилия, дабы убедить Вашингтон, что уровень возможностей Ирана не соответствует ни интересам безопасности Тель-Авива, ни искомой США региональной конфигурации.

Осень стала периодом затишья на иранском направлении ввиду перегруженности Вашингтона другими вопросами. На это время пришлась активизация переговоров по Украине после Анкориджа, очередная волна дипломатических усилий по умиротворению палестино-израильского конфликта, большое турне Трампа по Азии. Пентагон в свою очередь сфокусировался на Карибском бассейне. Маятник большой дубинки отклонился от Тегерана – с точки зрения Вашингтона предоставляя тому время на размышления и принятие неизбежного.

Был ли курс на возобновление военных акций против Ирана изначально спланированным, а все декларируемые переговорные усилия и победные фанфары лишь прикрытием военных приготовлений? Или, удовлетворившись результатами летней кампании, Соединённые Штаты не собирались начинать новый раунд ударов, а лишь хотели зайти на новый переговорный круг с позиций сильного? Мемуары официальных лиц, которые неизбежно последуют по окончании текущего президентского срока, возможно, дадут объёмную (но, вероятно, и запутанную) картину принятия решений и роли Израиля. Именно в Биньямине Нетаньяху и Тегеран, и часть населения в самом Израиле, и ядро консерваторов МАГА видят главного возмутителя спокойствия.

Как бы то ни было, логика дипломатии «большой дубинки» требовала повышения ставок, как минимум – концентрации большего военного потенциала в регионе, как максимум – его применения. Скорее всего, переходя к новому «накату», администрация Трампа вдохновлялась благоприятными, как ей казалось, обстоятельствами, которые повышали уровень ожидания. Первым была новая волна протестов внутри Ирана, заставившая американское руководство поверить в то, что «иранский режим слаб, как никогда». Второе – представлявшаяся крайне успешной военно-политическая операция в Венесуэле. «Извлечение» Николаса Мадуро из венесуэльской власти могло создать иллюзию возможности аналогичного сценария в Иране, с одной лишь корректировкой – глава режима будет не украден, а физически уничтожен.

Далее в напуганном ракетными ударами и обезглавленном иранском руководстве могли, в представлении наиболее боевитых советников Трампа, возобладать «конструктивные силы», ориентированные на договорённость с Вашингтоном в обмен на безопасность и сохранение власти. Это, по-видимому, была программа-максимум. В её основе лежали – теперь понятно, что ошибочные, – представления об Иране как «большой Венесуэле». Были ли такие же представления у Израиля, который должен бы лучше США знать главного противника, или же опытный политик Нетаньяху, не имея на этот счёт никаких иллюзий, нуждался в американской поддержке в этой операции и рассчитывал, что с помощью Америки удастся нанести по Ирану сокрушительный удар без весомых последствий для Израиля? Это вопрос, над которым теперь ломают головы во многих столицах мира.

Более умеренный и реалистичный сценарий, по-видимому, с самого начала предполагал достаточно быстрый отскок из конфликта после нанесения Тегерану определённого военно-экономического урона с выходом на следующий цикл «давайте заключать сделку». В этом случае ставка также могла делаться на некоторую смену политики Тегерана, но более растянутую во времени. Осознав плачевное положение и хладнокровно проанализировав варианты, новые (или выжившие) иранские руководители могли бы сигнализировать об ограничении своих региональных амбиций и готовности пойти на новую ядерную сделку согласно удовлетворяющим Вашингтон и Тель-Авив условиям. Такие расклады могли лежать в основе американской стратегии, во всяком случае её позитивных сценариев.

В этом мире даже нанесение массированного ракетного удара и уничтожение руководства не противоречит восприятию этой страны как партнёра по переговорам. Такой подход отражает как психологические особенности действующего президента, так и обстоятельства, в которых ему приходится проводить политику.

На деле у Вашингтона нет возможности полностью или значительно заменить дипломатию военно-силовыми средствами. Для ведения продолжительной и масштабной кампании администрация Трампа не имеет, как бы странно это ни звучало для супердержавы, необходимого стратегического запаса. Масштабная мобилизация огромных американских военно-экономических ресурсов, даже частичный их перевод «на военные рельсы» ограничен политическими разногласиями и отсутствием Ирана в списке экзистенциальных угроз. Администрация Трампа воюет «с лафета», опираясь на раздутый военный бюджет, накопленные запасы и исполнительные полномочия президента. Для разгрома Ливии этого в своё время хватило, но Иран – другой масштаб. Уверенность в обратном затягивала Америку в пресловутые «вечные войны» в Афганистане и Ираке, рискует сделать это и сейчас.

В этих условиях рассуждения отдельных американских официальных лиц о возможности продолжения боевых действий до сентября – лукавство, нацеленное на нагнетание и психологическое устрашение противника. Некоторое время назад говорили о якобы требуемых Трампом с арабских союзников денежных взносах за продолжение военной поддержки . Сами стороны сообщения никак не комментируют, но схема выглядит вполне американской – Соединённые Штаты привыкли зарабатывать на конфликтах, а не платить за них, это должны делать другие: на Украине – европейские союзники, на Ближнем Востоке – арабские.

Иранская кампания показала дефицит и другого ресурса – внутриполитической поддержки. В свете грядущих выборов длительная кампания изначально была целесообразна только в том случае, если бы Трамп сумел добиться по крайней мере усечённой общественной консолидации как президент войны. Тогда имелся бы шанс «пролететь» промежуточные выборы по модели 2004 г., когда, несмотря на войну в Ираке, Джордж Буш-младший выиграл у демократа Джона Керри с небольшим перевесом.

Опросы, однако, показали нереалистичность такого сценария уже на первых этапах конфликта . Больше половины американцев вообще не одобряли военные действия против Ирана. Тревожная тенденция для администрации в том, что этой позиции придерживаются почти две трети «независимых», голоса которых помогли республиканцам одержать победу в 2024 году. Внутриполитическая поддержка кампании обеспечивалась только большинством республиканцев, но сегодня и эта поддержка улетучивается. А когда речь заходит о вводе наземного контингента, противников становится ещё больше уже среди всех политических групп: 95 процентов демократов, 75 процентов независимых и 52 процента республиканцев.

Этот индикатор хорошо демонстрирует, что даже «ядерный» электорат Трампа готов поддерживать военные акции только до тех пор, пока они не становятся источником значительных потерь и экономических издержек. Всё это делает затруднительной поддержку Конгрессом серьёзных и масштабных военных действий, если только они не обусловлены чрезвычайными обстоятельствами. Если конфликт затягивается, без Конгресса обойтись будет сложно: закон позволяет президенту вести боевые действия без согласования с Конгрессом только в течение шестидесяти дней .

Иран, очевидно, всё это осознаёт и «играет» на обострение, чем ставит американское руководство перед новой дилеммой: продолжать повышать ставки, что в конечном счёте чревато «утыканием» в естественный потолок возможностей, либо искать «стратегию выхода». Последним Белый дом, по-видимому, и начал заниматься, когда осознал, что «блицкрига» не вышло. Периодически повторяемые заявления Трампа – практически со второго дня войны – о том, что «в Иране не осталось военных целей» трудно трактовать иначе, как попытку начать выход из конфликта с последующим подведением триумфальных итогов. Однако победное свёртывание тормозится продолжающимся деятельным сопротивлением Тегерана. Трудно объявить об успехе, если противник продолжает огрызаться ракетами и дронами, разрушать инфраструктуру американского военного присутствия в регионе и минировать Ормузский пролив. Так, Америка засасывается в расширенную ею самой воронку конфликта.

Операция против Ирана продемонстрировала пределы возможностей этой администрации. Судя по всему, в военно-силовой части этот предел заключается в проведении ограниченной операции с опорой на ракетную и военно-воздушную составляющие, по сроку укладывающуюся максимум в несколько недель. Всё, что больше, требует выхода из «зоны комфорта»: более деятельной работы с общественным мнением, а не просто постов Трампа в Truth Social , и по крайней мере временного переформатирования экономических и политических институтов под военные нужды. Впрочем, добровольно выходить из «зоны комфорта» администрация Трампа не готова – пока. «Комфортный империализм» стал для неё внешнеполитическим лейтмотивом, и она будет искать способы его продолжения.

Продемонстрировала операция против Ирана и пределы возможного в части размахивания «большой дубинкой» и проведения «маятниковой дипломатии». Игра с постоянными (де)эскалациями натыкается на психологическую готовность довести эту игру до конца – и в объективные ресурсные ограничения. Неготовность размахивающего дубиной вступить в реальную драку, где можно размозжить голову более слабому оппоненту, но и самому настрадаться, открывает возможность для более слабого если не победить, то по крайней мере не выглядеть проигравшим. Рано или поздно любителю махать дубиной придётся отступить или начать драться с большим остервенением и более серьёзным оружием. Здесь всегда остаётся риск для обеих сторон.

Хотя война с Ираном и укрепила сформированный за годы кампаний на Ближнем Востоке антивоенный пафос многих молодых американцев (как среди консерваторов, так и либералов), маловероятно, что такая перемена сознания возможна у действующего поколения руководителей.

Во-первых , Иран, похоже, сохранил пресловутую систему «мозаичного» военного управления и эффективно использует конвенциональные возможности, однако США и Израиль нанесли Исламской республике значительный военный и гражданский урон. Это позволяет Трампу и тем, кто убеждает его в необходимости продолжать войну, говорить об уверенном движении к победе. Уплаченная цена представляется им небольшой, а экономические потери – вторичными. Но всё познаётся в сравнении: за две недели Иран уничтожил то, что американцы возводили десятилетиями; рост цен на нефть обогащает нефтедобывающие корпорации, но поднимает стоимость бензина, что традиционно очень не нравится рядовым избирателям и компаниям, которые теряют на этом огромные деньги.

Налицо переоценка собственных сил, недооценка рисков и слабое информационное сопровождение военной кампании. Администрации Трампа, в сущности, не удалось внятно объяснить суть своей политики ни внутренней аудитории, ни союзникам – кроме Израиля, который в таком объяснении и не нуждается, тем более что в этой войне его цели не всегда совпадают с американскими. Вкупе с организационными провалами вся ситуация способствует дальнейшему подрыву репутации Соединённых Штатов и администрации Трампа как поставщика безопасности. Самые лояльные, как генсек НАТО Марк Рютте, будут, разумеется, делать вид, что всё так и задумывалось, но это вряд ли предотвратит накопление недовольства в «европейских гостиных». Слишком многое указывает на то, что операция делалась «на коленке». Главное, однако, что администрации пока не нанесён ущерб, достаточно серьёзный, чтобы коренным образом трансформировать её внешнеполитическое поведение. А когда (если) он будет нанесён, ответом скорее всего станет не сдержанность, а расширение эскалации. Пока идущая в Вашингтоне дискуссия позволяет говорить именно об этом.

Вашингтон, несомненно, попытается втянуть Иран в переговорный процесс, спекулируя эффектом проведённой операции и возможностью эскалации. Парадокс в том, что, позволив втянуть себя в какой-либо диалог с США, Тегеран лишь повысит вероятность новой волны давления, в том числе и силового. Желание договориться будет трактоваться в Вашингтоне как слабость, а значит и возможность продолжения «маятниковой дипломатии» и размахивания «большой дубиной». Перспектива станет манить так же сильно, как и намерение заставить региональных союзников Америки ещё больше платить за дальнейшее военное покровительство – надо же чем-то компенсировать потери и восстановить пострадавшее имущество.

Даже если опыт иранской операции будет признан не вполне успешным, это лишь подтолкнёт Вашингтон к выбору более приемлемых – по размеру и степени стойкости – противников. На повестке дня – Куба, по-видимому, до конца президентского срока Трампа следует ожидать и очередного цикла повышения интереса к Гренландии. Нельзя исключать и возникновения новых точек напряжённости в Евразии. Администрация Трампа, следует повторить, не склонна отделять дипломатию от силовых действий, средства экономического давления от военных инструментов. В каждом конкретном случае объём и набор инструментов определяются исходя из базовых соображений целесообразности. В этом смысле даже экономические противоречия могут перерасти в игру мускулами, чтобы затем, в следующем цикле, после «акта устрашения», добиться уступок по интересующим вопросам. Это само по себе создаёт риск эскалаций в самых разных субрегионах Евразии – от Ближнего Востока до Дальнего, в Юго-Восточной Азии, на постсоветском пространстве.

Не стоит списывать со счетов и возможные попытки Вашингтона «поиграть мускулами» на украинском направлении в попытке «поддавить» Москву. Желание Трампа «снять Украину с американского баланса» вызвано не добрым отношением к российскому президенту, как в этом пытаются уверить публику демократы, а собственным пониманием приоритетов американской политики в контексте противостояния с Китаем и способом организации этого противостояния, где Россия видится значимым фактором. В этом смысле правильным представляется развести иранский и украинский сюжеты, но нужно быть готовым, что противоположная сторона – будь то Вашингтон, Брюссель, Лондон или Киев – будут пытаться связать одно с другим для усиления давления на Москву. Пресловутый «Дух Анкориджа», возможно, и бодр, но «плоть» конкретных оппонентов немощна и слаба перед разными страстями: жажда власти и «самоуверенность силы». Не надо это забывать.

Иранский опыт показал, что лучшее средство – стойкое противодействие давлению. «Комфортный империализм» Трампа плохо справляется с выходом из «зоны комфорта». Он страшится прямых столкновений и изматывающих операций, ведь они «сбивают» с курса всю программу возрождения великой Америки, некогда провозглашённой Трампом. Попытки «продать» электорату идею того, что именно таким образом великая Америка и возрождается, выглядят всё менее убедительно. Нынешнее руководство в Вашингтоне вынуждено действовать в узком коридоре между системой внутренних сдержек и противовесов и сопротивлением внешней среды. Внутренние ограничения продемонстрировали непластичность – это выразилось, например, в слабой поддержке операции в Иране, и – более ясно – в решении Верховного суда о незаконности большинства введённых тарифов. Последнее существенно «подрубило» игру Трампа в сфере торговых войн.

Как следствие, администрация Трампа стремится расширить пределы возможного, продавливая внешнюю среду, но в силу институциональных ограничений и относительного дефицита ресурсов делает это прежде всего методами психологического устрашения. Это самая слабая точка американской политики, удар по которой может нивелировать её эффект.

Вашингтон опасается коллективных схваток, но сам стремится подключить союзников, когда конфликт затягивается, как в случае с Ираном, а раз подключив, постепенно переложить на них дальнейшее противоборство и сопутствующие издержки, как в случае с Европой и Россией на Украине.

Это создаёт необходимость коллективного или сетевого балансирования, основанного на мерах коллективной поддержки стран, оказавшихся под нажимом американской политики. В идеале не только силовой, но и экономической и особенно информационной. Тем более что границы между разными формами давления, как отмечалось выше, сегодня довольно размытые.

В Евразии это может – должно – стать стимулом для развития архитектуры безопасности не только в форме больших институциональных механизмов, но и в виде сети формализованных и неформализованных каналов коллективной поддержки объектов американского (и любого другого) давления. Те, кто надеется, как минимум, «остаться над схваткой», максимум – ещё и выиграть от конфликта благодаря хорошим отношениям со всеми вовлечёнными игроками, пока не осознали скорости, с которой в мировой политике сжимается пространство нейтралитета. Арабские союзники США некогда тоже полагали, что сумеют остаться вне конфликта Америки и Израиля с Ираном, а американские военные объекты на их территориях – актив, надёжно гарантирующий их безопасность и благополучие. Вроде бы логично, но однажды появились нюансы.

Авторы:

Дмитрий Новиков, заместитель руководителя департамента международных отношений Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», ведущий научный сотрудник Института Китая и современной Азии РАН

Максим Сучков, кандидат политических наук, директор Института международных исследований МГИМО МИД России