Чугунная проза реальности

Разрыв некогда единой общности , в которую жители Восточной и Центральной (а частично и Западной) Украины входили наряду с русскими и белорусами, – огромная трагедия, которую нам предстоит переживать на протяжении поколений. К этому нельзя быть равнодушным. Вместе с тем, войны нельзя вести с целью облегчить психологические травмы и руководствуясь надеждами и мечтами. Некоторые события и необратимые процессы на Украине состоялись ещё до начала СВО . Можно до бесконечности спорить, как так получилось, обвинять Ленина, Хрущёва и ошибки постсоветской России, но к войне эти исторические споры не имеют никакого отношения.

С точки зрения условий, которые имеются на сегодня, попытки руководства России завершить конфликт на основе достигнутых в Анкоридже договорённостей Владимира Путина и Дональда Трампа – серьёзное переговорное усилие, направленное на реальный результат, который можно считать наилучшим из возможных. В наших интересах достигнуть этого результата скорее, хотя не может быть и речи о том, чтобы пойти на уступки по принципиальным аспектам этих договорённостей. Этот результат вполне потянет на крупную победу русского оружия. В случае заключения мирного соглашения в соответствии с Анкориджем через некоторое время в Европе может вновь возникнуть угроза войны, но она не будет неизбежной.

В случае отказа противоположной стороны от обсуждаемого сценария справедливого мира, мы должны быть готовы к эскалации конфликта. Эта эскалация может иметь ядерное измерение и будет касаться не только территории Украины. Вместе с тем, эскалация должна рассматриваться лишь как вариант завершения войны, а не достижения расширенных (по сравнению с Анкориджем) политических целей.

СВО ведётся на территории Украины, её поддерживают пятьдесят развитых экономик мира, а союзниками России являются КНДР и Белоруссия . С учётом привлекаемой западной помощи (как техникой, так и в денежном выражении) украинские возможности примерно равны российскому военному бюджету и превосходят российские расходы непосредственно на СВО. Украина имеет меньшее население, но осуществляет всеобщую мобилизацию, а Россия провела за время войны лишь одну волну мобилизации в триста тысяч человек. Поэтому с точки зрения человеческих ресурсов возможности сторон сопоставимы.

Россия имеет превосходство в огневой мощи и возможностях ПВО, но Украина, благодаря доступу к западному потенциалу, обладает преимуществом в таких важных сферах, как тактическая разведка и связь. В применении беспилотников, ключевого оружия этой войны, стороны находятся на сопоставимом уровне.

Таким образом, война идёт между сопоставимыми противниками. Исторически такие войны крайне редко приводили к полному уничтожению одной из сторон. Кроме того, они могут отличаться продолжительным течением, а цели сторон в таких войнах существенно корректируются в зависимости от хода боевых действий. В такой корректировке нет ничего удивительного, сам её факт не говорит о неудаче.

Российское руководство первоначально не ставило в конфликте никаких целей по расширению российской территории. Москва рассчитывала обеспечить безопасность республик Донбасса и заставить Украину принять определённый набор политических условий, превращавших её в нейтральное государство. Это государство с ограниченными вооружёнными силами, гарантированными правами русского языка и формальным запретом нацистской идеологии, Россия всё равно не смогла бы контролировать.

Как бы реализовывались Стамбульские соглашения 2022 г., если бы Байден и Джонсон не убедили Зеленского выкинуть их в корзину – большой и интересный вопрос.

Затяжная кровопролитная война трансформировала украинское общество гораздо больше, чем российское. Несколько сотен тысяч украинских граждан погибли на поле боя, не менее семисот тысяч (данные экс-премьера Украины Кинаха) стали инвалидами. Не менее 11 миллионов украинцев выехали за границу, до четырёх миллионов человек остаются внутренними беженцами.

В этих условиях имеет смысл без розовых очков смотреть на характер любого будущего украинского режима. Он будет, несомненно, антироссийским, ориентированным на Запад, а сама Украина становится долгосрочной проблемой российской политики. Цель «ликвидации антироссийского режима» на Украине на текущем этапе принципиально недостижима без полной военной оккупации всей страны (включая западную часть) на длительный срок.  Для России это невозможно технически. Следовательно, данная цель может рассматриваться лишь как крайне долгосрочная, но в рамках СВО она не реализуема и не должна упоминаться.

По той же причине странно выглядят надежды на присоединение новых крупных украинских территорий к России в случае гипотетического краха украинского фронта. Россия не обладает возможностями для устойчивого контроля и управления такими территориями с разрушенной экономикой и крайне враждебным населением. Единственным способом предотвратить такое развитие событий было реализовать СВО в соответствии с вероятным первоначальным замыслом как бескровную и молниеносную специальную операцию. Видимо поэтому российское руководство и пошло на этот гигантский риск.

Отказ от спецоперации, вероятно, означал бы, что Украина всё равно стала бы «анти-Россией» , но несколько позже, сохранив все территории, ресурсы и экономический потенциал, что сделало бы её многократно опаснее. Закрепление за Россией территорий в рамках соглашений Анкориджа в сочетании с запретом для Украины участвовать в военных блоках, размещать на своей территории иностранные войска и с некоторыми ограничениями для украинских вооружённых сил в этом случае является для нас хорошим результатом и полноценной военной победой.

Можем ли мы достигнуть существенно лучших результатов, если, как пишут многие известные авторы, продемонстрируем «волю», «начнём воевать по-настоящему», «перестанем сдерживаться», «объединимся ради победы и т.п.»? Нет, рассчитывать на такие качественно иные результаты у нас нет твёрдых оснований. Военное планирование должно исходить из худшего возможного сценария как из базового и не может основываться на мечтах.

Украина, несомненно, истощает свои человеческие ресурсы быстрее России. Вместе с тем, в отличие от России, она функционирует в режиме военного положения, что даёт ей гораздо большую устойчивость, позволяет властям контролировать внутреннюю повестку и широко использовать насилие для подавления недовольства. Украинская экономика в целом уничтожена, а украинский экономический рост фиктивен и основан на поступлении внешнего финансирования на военные цели. Но пока Евросоюз финансирует войну – это не является проблемой. Критерии устойчивости, применяемые к обычному воюющему государству, опирающемуся на свои ресурсы, неприменимы к Украине. Украинские власти могут изымать из экономики и терять на поле боя гораздо большую часть населения, чем «нормальная» страна.

Мы видим растущие трудности с мобилизацией и рост числа нападений на сотрудников ТЦК на Украине, но до сих пор это не перерастает ни в какие скоординированные протестные действия даже на уровне отдельных регионов. Нет оснований прогнозировать, что это произойдёт в обозримом будущем. Мы должны исходить из того, что Украина продолжит удерживать фронт ещё на протяжении ряда лет.

Равным образом у нас нет оснований ожидать в обозримом будущем преодоления позиционного тупика в войне на Украине. Пока не найдено ни тактических, ни технических решений, которые дали бы шанс вернуться к мобильной войне в условиях прозрачности поля боя и гигантских масштабов применения FPV -дронов при отсутствии эффективных средств борьбы с ними. Ссылки на «вечные законы стратегии», следование которым позволило бы изменить характер войны и которые якобы игнорирует российский Генштаб, демонстрируют незнание истории. История, между тем, даёт идеальный пример катастрофы, которой заканчивается попытка решить на стратегическом уровне проблему позиционного тупика в условиях, когда отсутствуют тактические методы и технические средства прорыва современной обороны. Это французское «наступление Нивеля» весны 1917 г., приведшее к тяжелейшим потерям без значимых результатов и вызвавшее тяжёлый кризис французской армии – всё это, несмотря на концентрацию колоссальных, превосходящих сил и тотальное превосходство над противником. Именно в силу отсутствия тактических и технических предпосылок для перехода к манёвренной войне бесполезны призывы к всевозможным мобилизациям, наращиванию сил на фронте, созданию гигантских ударных группировок и т.п.

Ожидать скорого появления технических средств и тактических приёмов, позволяющих осуществлять глубокий прорыв обороны противника, сейчас нет оснований. Возможно, они создаются в глубокой тайне, но мы вправе оперировать лишь той информацией, которая нам доступна. Следовательно, идеи, что мы можем быстро обрушить украинский фронт, если «мобилизуемся, напряжёмся, ударим со всей силы», также следует отбросить и забыть. Российское командование действует, исходя из имеющихся ограничений, пытаясь получить наилучший результат.

Положение генералов, которым довелось командовать армиями эпохи позиционных кризисов – незавидное, это известно ещё из истории Первой мировой . Командование британской армии Первой мировой со стороны отдельных британских же авторов, как известно, и вовсе удостоилось в итоге определения «ослы, командовавшие львами». Из той же оперы шутки, что «ни один шотландец не убил так много англичан, как фельдмаршал Хейг». Однако никакой лучшей стратегии, за исключением рассуждений о «вечных законах», диванные критики не могли предложить ни тогда, ни сейчас.

Столь же иллюзорны рассуждения о «войне по-настоящему», решении проблемы позиционного кризиса за счёт эскалации ударов по Украине, начиная с немного увядшей сейчас «секты свидетелей разбомбленных мостов». Удары, наносимые своей стороной по противнику, всегда кажутся слабее, чем удары противника по себе. Из воспоминаний участников мировых войн хорошо известно, что солдат считает, что артиллерия противника стреляет чаще и точнее, чем своя.

В ходе зимних ударов по энергетике тысячи жилых зданий подверглись вымораживанию. В условиях внешнего снабжения Украины Европой это удорожает стоимость военных усилий Евросоюза, но не влечёт за собой немедленных последствий для способности вести войну.

Некоторые объекты, такие как расположенные глубоко в тылу капитальные мосты через Днепр, а также крупные аэродромы или морские порты, практически не могут быть полностью выведены из строя дальними ударами ракетным оружием или беспилотниками. Единственный способ достигнуть результата – направить в воздушное пространство противника ударные боевые самолеты с тяжёлыми корректируемыми авиабомбами. В условиях продемонстрированных СВО возможностей наземной ПВО это гарантирует гигантские потери авиации при сомнительном результате. Даже если результат будет достигнут, разрушения быстро восстанавливаемы противником – см. пример текущей войны в Персидском заливе .

На практике боевая авиация сторон почти никогда не пересекает (за исключением самого раннего периода войны) линии боевого соприкосновения, а на многих участках не приближается к ней ближе, чем на пятьдесят километров.

Единственным доступным России вариантом эскалации войны на Украине без применения ядерного оружия является переход к систематическим ударам по системе украинского управления. Поставив себе такую задачу, Россия могла бы уничтожить здания критически важных для управления Украиной ведомств, убить сотни трудно заменимых специалистов (например, финансистов, экономистов, энергетиков и т.п.) и многих представителей украинской элиты, включая самого Зеленского. Такие действия значительно повысили бы уровень одобрения властей со стороны российского населения, а также резко увеличили бы стоимость поддержки Киева со стороны Евросоюза. Но не привели бы к немедленному поражению Украины и, в целом, слабо повлияли бы на достижение Россией целей войны.

Военный аппарат управления Украиной давно подвергается ударам, укрыт и рассредоточен. Украина с начала войны принимала во внимание возможность ударов по своему гражданскому аппарату управления. Была проработана система передачи полномочий в случае гибели того или иного руководителя, развёрнуты резервные пункты управления на западе страны, куда была переведена часть чиновников правительства, некоторые ключевые элементы цифровой инфраструктуры ещё до войны размещены в Восточной Европе. Никаких гарантий утраты непрерывности управления нет.

Опыт американской атаки на Иран в 2026 г. показывает, что уничтожение руководства страны, заранее создавшей резервный контур управления, может не привести к позитивным стратегическим результатам. Итогом становится приход к власти нового поколения более активных, амбициозных и радикально настроенных лидеров. Поэтому такой вариант эскалации приберегается руководством России на крайний случай – к нему прибегли лишь один раз при угрозе украинского удара по параду 9 мая и собравшемуся на Красной площади российскому руководству.

Ядерный удар по Украине или неядерные удары по Европе переводят нас в русло ядерного кризиса. Опыт холодной войны показывает, что выходом из ядерного кризиса, позволяющим избежать общей катастрофы, является заморозка ситуации. Результатом Карибского кризиса стал отказ властей США от любых планов военной агрессии против Кубы, где коммунистический режим существует до сих пор.

Ядерная опция, либо неядерные удары по ЕС должны рассматриваться в качестве рабочего варианта действий на случай дальнейшего резкого повышения активности ударов европейским оружием вглубь российской территории, отказа противника от переговоров по завершению войны или эскалации его требований на переговорах – то есть как оборонительный инструмент.  Это не способ качественного улучшения результатов СВО.

Специальная военная операция – элемент нашего более широкого противостояния с Европой и (в меньшей степени) с Соединёнными Штатами. Этот элемент не должен заслонять общей стратегии противостояния, успех в котором определяется перестройкой промышленности и технологической базы, изменениями в экономической политике и созданием нового облика вооружённых сил. Не в наших интересах бесконечно сжигать эти ресурсы под Малой Токмачкой, преследуя воображаемые цели.

Автор: Василий Кашин, кандидат политических наук, директор Центра комплексных европейских и международных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики».