Меркантилизм, победитель либерализма

Протекционизм не имеет чётких теоретических основ и является вариантом суверенного решения правительства конкретной страны, которое включается в экономику как регулятор, часто поверх внешнеторговых международных традиций и норм. Отсутствие стройных и долговременных теорий протекционистской политики уносит её в сегмент ситуативного рыночного поведения, которое, в свою очередь, нуждается хотя бы в минимальном методическом и историческом описании, чтобы понимать, какая фаза эволюции развития «протекционистской мысли» наблюдается в современном мире. Сегодня протекционизм выходит за рамки экономических и оказывается в фарватере торгово-политических и даже военно-стратегических отношений.

Глобальная тема роли и места государства в мировой торговле, одним из аспектов которой служат протекционистские инструменты , обсуждается несколько веков. Центрами такого обсуждения исторически являются Великобритания и США. Старшим по возрасту следует считать английский вариант протекционизма, получивший название меркантилизм. Доктринально он сформировался у англичан уже в XVII веке. Американский протекционизм системно присутствует в истории госрегулирования США весь XIX век, а его волнообразные колебания выплеснулись и на XX век. Английский меркантилизм можно считать прообразом американского.

Классические протекционистские (меркантилистские) меры включали в себя импортный тариф и квоты, но одновременно обеспечивали солидные поступления в казну от сбора пошлин как суверенная воля государства для обеспечения богатства нации, всей страны и власти. Часть собираемых средств могла использоваться для субсидирования ключевых отраслей. Однако смысл протекционизма, его дозировки и разумные периоды в разных экономических системах муссируются ещё со времён феодализма и работорговли, в диапазоне входных данных от аграрного до промышленного укладов. Поэтому из универсальных, эталонных форм весь мир принял только взимание импортных пошлин и торговые квоты. Что и нашло отражение в Генеральном Соглашении о тарифах и торговле. Среди институциональных прав в торгово-политической практике отмечено право на защитные меры во внешней торговле как ответ на чей-то воображаемый недружественный шаг. Для остальных – режим наибольшего благоприятствования как предпосылка отношений.

Иные способы воздействия на конкурентов и поддержание национальных торговых интересов считаются нерыночными. Например, госсубсидии и антидемпинговые практики идут рядом и даже предусматривают проведение антидемпинговых расследований. К середине 1990-х гг. Всемирная торговая организация (ВТО) , собрав практику национальных «хитростей» торгового мира, создала процедуры и порядок, механизмы и достаточно чёткие ограничения для государства на вмешательство в мировую торговлю. Не стоит забывать, что к тому времени либерализация и глобализация вместе с инвестиционной экспансией богатых стран в бедные уже вовсю господствовали на планете.

Именно поэтому примерно с середины 1980-х по 2010-е гг. протекционизм существовал в рамках, которые устраивали инвесторов в условиях разрядки международной напряжённости, риторики разоружения и мирного сосуществования стран с различным социально-политическим устройством. Основой почти тридцатилетнего либерального периода стали усилия стран по поддержанию стабильных и регулируемых международных отношений в пользу национальных инвесторов.

Примечательно, что за свою многовековую историю протекционизм не обрёл признаков стройной теории, что давало государствам большую степень свободы в выборе подходов и возможностей для защиты страновых экономических интересов. Одним из таких глобальных интересов стало образование на рубеже веков таможенных, торговых союзов , зон свободной торговли и прочих ещё более мягких и преференциальных условий, чем допускали нормы ВТО.

Протекционизм – не теория. Он ситуативен и постоянно меняет свои цели, расширяясь в методах. Именно поэтому в его основе всегда лежит дискуссия о применении тех или иных тарифов на тот или иной период целесообразности. Тарифы выражены в процентах ставок, диапазон которых за период истории тарифного регулирования был широк.

Например, в США в 1789 г. общая ставка ввозных пошлин составляла пять процентов, а уже в 1820 г. средняя достигла 40 процентов. Рекорды «тарифов Трампа» подпрыгнули до 150 процентов. Американские президенты с начала XIX века и до окончания Второй мировой войны пользовались шкалой тарифов активно и от протекционизма не отказывались. В совсем недавней истории от Рональда Рейгана до Барака Обамы Вашингтон снижал протекционистские барьеры, и только Дональд Трамп шёл на выборы ещё в 2016 г. с намерением роста тарифного воздействия на торговлю. Это не удивительно, так как до 2015 г. завершились глобальные инвестпроекты в Китае, Индии и ряде других крупных экономик. Низкие тарифы прошлых десятилетий, служившие на благо американского рынка и американских инвесторов, стали не актуальны, так как импорт уже становился не «инвесторским», а опирающимся на производство национальных предприятий перечисленных стран, доля американской добавленной стоимости упала до минимума, как и возможность управлять ценами на эти товары на американском рынке.

Более того, Соединённые Штаты прекрасно понимали, что суверенные экономики Юго-Восточной Азии становились самодостаточными и развитыми, а темпы их развития уже начали находить отражение в доктринах нацбезопасности США, где недавние развивающиеся страны приобретали статус сильных соперников. Если раньше на дискуссию о тарифах, их вреде и пользе уходили десятилетия, то сегодня мировой технологический строй уже не даёт периода «на подумать». С созданием ряда политических и экономических блоков военно-политический ландшафт изменился за первое десятилетие нынешнего века весьма зримо. Стоит отметить, что сегодняшние ставки в 50 и даже 100 процентов уже не кажутся чем-то запредельным, когда ставится цель затормозить экономики конкурентов.

Сегодняшняя парадигма протекционизма – регулирование ради доминирования. Однако направления и инструменты доминирования всё больше напоминают английский меркантилизм, чем «вегетарианский» протекционизм 1990-х годов. Стоит обратить внимание на сочетание устремлений крупнейших экономик мира к всё более глобальному регулированию.

Если раньше страны защищали национально значимые отрасли как свою долю в международном разделении труда, теперь наблюдается тренд к разнонаправленной экономической экспансии с политической поддержкой национального экспортёра и национального инвестора. Это недвусмысленно следует из доктринальных документов Межминистерского центра США по активизации торговли ( ITEC ), образованного в 2012 г., когда описанные тенденции уже намечались. Политический ресурс влияния федерального правительства закреплён там как фактор защиты американских экспортёров и инвесторов. Сочетание протекционизма внешнего (инвестирование) при одновременной защите и рационализации собственных внутренних рынков составляет основу глобального доминирования американского инвестора. Внутренний инвестор защищён импортным тарифом , внешний – давлением на тарифы других стран. Сложно найти более ёмкую формулу выравнивания возможностей внешних и внутренних инвесторов. Торговые переговоры становятся принуждением к компромиссу.

В регуляторной практике одной страны соединяются как бы три направления протекционизма – импортный, экспортный и инвестиционно-финансовый. Такая уникальная картина регулирования берёт начало ещё в английском меркантилизме и наиболее рельефном его примере – национальных и внешних преференциях Ост-Индской компании. В стремлении к гегемонии в мировой торговле протекционизм приобретал тогда столь жёсткие формы, что превращался в меркантилизм.

Контроль государства за импортом и экспортом, диктат национальным бенефициарам торговых, морских и даже портовых правил в эпоху меркантилизма XVI–XVII веков в Британии реинкарнировался в современных стратегиях торгово-экономического доминирования США. Такое рыночное поведение можно назвать неомеркантилизмом – меркантилизмом без границ, через патронат государства, его торгово-политические и даже военные возможности и амбиции. Никакой лирики либерализма, ставка только на доминирование.

Глобалистам девяностых и нулевых годов такое и не снилось. Тогда правил абсолютный монетаризм и либеральный рынок , а теперь экспоненциально возросло влияние правительств на фоне увеличения числа богатейших экономик мира. Либеральный глобализм своими инвестициями подарил процветание странам Юго-Восточной Азии, и на этом конфигурация инвестирования сильно сжалась.  Мировые инвесторы поняли, что через либерализацию и минимальную защиту они породили конкурентов, в том числе и на мировом инвестиционном поле.

Либеральность уступила место меркантилизму, а безграничность инвестиционных аппетитов осталась.

Об этом свидетельствует огромное количество императивных и абсолютно не консенсусных решений, принятых за последние годы в сфере мировой экономики: от санкций до «запретительных пошлин» на грани торговых войн. Всё это – знаки обострения военно-политической, а не просто торговой конкуренции стран. Конкуренция стала ассоциироваться с технологическими, если точнее, с геополитическими и военными амбициями . В этих условиях инвестор теперь «вынужден» доминировать от имени своего правительства.

В либеральном мироустройстве международная торговля имела многосторонние и универсальные гарантии через нормы ВТО, а вот инвестор получал только двусторонние гарантии. По данной причине у инвестиционного капитала возникали и возникают проблемы ограниченности выбора: либо инвестировать в чужую инфраструктуру ради глобального отраслевого влияния, либо инвестировать только в то, «что можно увести с собой».

Первый случай – энергоносители и добычные отрасли, глобальный транспорт. Второй – локализация производственных активов. Однако сочетание возможностей и, тем более, симметричность предоставления одинаковых инвестиционных преференций – вопрос в международном праве сегодня почти неразрешимый. Значит, в ближайшие годы следует ожидать предложения о создании Генерального соглашения крупнейших экономик мира по типу ВТО, только в сфере установления правил, норм и принципов допуска всех инвесторов в страны-реципиенты инвестиционных проектов, чтобы обеспечить инвестиционному пулу суверенные гарантии. Подобной инициативы можно было бы ожидать, например, от трамповского Совета мира .

А пока нормирование инвестиций находится в вакууме международно-правового регулирования, глобалистам и монетаристам целесообразно занять желаемые ниши для своих капиталов. Но капиталы пойдут только за своим государственным протекционизмом, так как защита иностранных инвестиций есть далеко не во всех странах.

Субъект и инициатор жёсткого регулирования мировой торговли сегодня – США. Но если Штаты задают тон, следовательно, надо ожидать копирования той же линии и от других, что явно углубит конфликтность и риск её перерастания даже в военные противостояния. А где риски военных действий, там и расширение роли, и ужесточение воли государств, и твёрдый протекционизм как ресурс регулирующего воздействия на торговые отношения.

Неомеркантилизм есть отражение спроса на силу государственного регулирования. Даже совсем не обычными тарифными методами. Именно противоречия прежних моделей либеральной торговли в глобальных монетарных интересах вызвали дестабилизацию нынешней мировой экономики. Придумали её финансисты, реализовывали коммерсанты, а реальными хозяевами стали в итоге меркантилисты.

Автор: Михаил Берновский, специалист по торговой и таможенной политике.