Запретный плод сладок
Попытки регулировать книжный рынок через запреты всё чаще приводят к неожиданным последствиям: интерес к ограниченному контенту только растёт. В условиях цифровой среды любое давление на информацию мгновенно усиливает её распространение.
О том, как формируется «экономика скандала» и кто в итоге оказывается в выигрыше, — в материале «Актуальных комментариев» поговорили с Павлом Данилиным, политологом, доцентом Финансового университета при Правительстве РФ.
— Первая реакция аудитории на любые ограничения предсказуема: люди идут и покупают именно те книги, которые потенциально могут исчезнуть с полок. Логика проста — хранение не наказывается, а вот с продажей могут возникнуть проблемы. Поэтому всплеск продаж книг Григория Остера на 500% оказался вполне ожидаемым.
Если говорить о так называемой «борьбе с вредной литературой», то результат получается парадоксальным: книги начинают читать активнее. Возникает даже вопрос — не в этом ли изначальный расчет? Объявить книгу «запрещенной», чтобы публика тут же заинтересовалась и бросилась ее покупать и читать. Или хотя бы покупать — что уже само по себе увеличивает интерес к чтению. Конечно, это звучит как шутка, но, как известно, в каждой шутке есть доля правды.
Можно ли утверждать, что в цифровую эпоху любое публичное давление на контент автоматически превращается в его продвижение? По сути — да. Когда представители власти или надзорные органы публично заявляют, что «эта книга плохая» или «этот автор недостоин присутствовать в библиотеках», внимание к таким произведениям мгновенно возрастает. У аудитории возникает естественный вопрос: что именно в этой книге такого, что ее хотят запретить?
В итоге формируются неожиданные бенефициары подобных кампаний. Прежде всего это медиа, которые получают рост читаемости и цитируемости. Все остальные — в проигрыше. Общество в долгосрочной перспективе теряет доступ к качественной литературе из-за надуманных ограничений. Более того, страдает и доверие к самим инициаторам запретов.
Если сегодня под ограничения попадают детские книги, которые читались поколениями без каких-либо претензий, возникает закономерный вопрос: а что же запрещалось раньше? Не попадали ли под запреты столь же безобидные произведения? В результате доверие к государственным механизмам регулирования и цензуры заметно снижается.
При этом важно подчеркнуть: сама идея цензуры как инструмента регулирования не лишена смысла. Однако в данном случае речь идет не о системной цензуре, а о хаотичных и зачастую нелогичных запретах. Более того, в существующих правовых условиях говорить о полноценной цензуре затруднительно — мы видим скорее разрозненные решения, лишенные четкой логики.
Что касается «экономики скандала», то она, безусловно, существует. Но в нынешних условиях это не продуманная стратегия продвижения книг, а скорее побочный эффект. Люди покупают и читают не потому, что их привлек скандал как маркетинговый инструмент, а потому что опасаются: завтра такой возможности может уже не быть.
В итоге полезный механизм — борьба с действительно вредным контентом — превращается в хаотичный процесс, который дискредитирует сам себя. Причины очевидны: отсутствие системности, понятных критериев и последовательного подхода. А также — появление откровенно слабых и необоснованных ограничений, которые не только не решают проблему, но и вызывают раздражение у общества.
Павел Данилин, политолог, доцент Финансового университета при Правительстве РФ.