Схоластика на автопилоте

По западным грантовым фондам число заявок выросло на две трети с запуска ChatGPT, по отдельным направлениям (медицина, например) в два-три раза. В США объявили что заявки, написанные ИИ, рассматриваться не будут. Британский медицинский совет сделал интервью обязательными для всех шорт-листников.

В наиболее продвинутых ВУЗах создаются лучшие модели для генерации заявок. Их обучают на корпусе уже одобренных грантов конкретного фонда. У элитных университетов они есть, у остальных нет. Это уже не «ИИ против человека». Это непреодолимое структурное преимущество условного Гарварда над провинциальным колледжем, обналиченное в долларах грантового финансирования.

Зрелая схоластика тринадцатого—пятнадцатого веков это не «ритуал вместо знания», как излагают в школе. Это система, в которой воспроизводство позиции внутри института стало важнее производства знания. Институт сложился, ставки внутри него выросли, внешние проверки ослабли — теология не «падает», в отличие от моста, скажем.

Диспуты, цепочки авторитетов, комментарий на комментарий — базово умные инструменты, ставшие самоценным навыком. Карьера строилась на виртуозном владении формой. Параллель прозрачная, но с поправкой. В классической схоластике производство формы стоило труда, сопоставимого с производством содержания. Чтобы написать приличный комментарий на «Сентенции» Петра Ломбардского, надо было реально знать Сентенции и уметь складывать слова в предложения.

С LLM корреляция рвётся. Стоимость формы обвалилась почти до нуля. Индекс Хирша, импакт-фактор, число публикаций, формальные критерии заявок были несовершенными, но всё-таки прокси чего-то. Сейчас они становятся шумом, производимым почти бесплатным инструментом.

Ритуал перестал быть даже фильтром трудолюбия.

Сломал в итоге схоластику не гуманизм, как опять же нас в школе учили. Ее снесла инфраструктура: печатный станок, возврат к первоисточникам, княжеские дворы как альтернативная система патронажа. Менялись не методы, менялись сети распределения денег.

Сегодня мы наблюдаем тот же сдвиг. Палантировский Meritocracy Fellowship — структурный сигнал. Компания на 200 млрд рыночной капитализации публично заявляет: дипломы Гарварда, Принстона и Йеля внутри неё ничего не значат. Платят 5500 дол в месяц десяткам ребят с высоким школьным выпускным балом, четыре месяца семинаров по американской истории и основам Запада (патриотов же растят!), дальше работа на реальных проектах.

Тиль 15 лет платит 100 тыс лучшим студентам за то, чтобы бросить университет. Растут частные лаборатории, прямые контракты под результат, военные исследовательские программы под конкретный продукт — параллельный контур, в котором ритуал не оплачивается, потому что заказчик платит за работающую модель, а не за статью. Другие бигтехи делают тоже самое, но без обличительного пафоса и не напоказ.

Здесь стоит вспомнить «Темное просвещение» Ярвина с понятием «Собор» — единый идеологический комплекс университетов, прессы, фондов и бюрократии, монополизировавший производство легитимного знания и ставший самовоспроизводящимся. Тиль и Карп делают именно это — вынимают деньги, талант и валидацию из университетско-журнальной системы и переносят в реальный мир.

А что у нас? Чёрт знает.

Те же грантовые заявки, написанные моделями, монополия элитных институтов на гранты через качество заявки и связей. Нет данных о том, сколько диссертаций защищено по покупным текстам. Нет данных о том, какая часть публикаций в ваковских журналах оплачена напрямую или прошла через посредников. Нет данных о том, какая доля заявок в госфонды написана языковыми моделями. Раньше существовала индустрия накрутки индексов цитирования по российскому периметру; никуда она не делась, просто переключилась на внутренние базы и стала ещё менее видимой.

Один Собор виден. Другой — в тишине, буквально «катакомбная церковь». У первого есть Тиль, Карп и Ярвин — которые знают, что делают. У нас и этого нет. Единственная важная мысль для нас во всей истории.

Глеб Кузнецов, политолог.