Рубильник власти

Технологический суверенитет сегодня — это уже не отраслевой термин из лексикона инженеров и регуляторов. Это политическая категория. Причём категория, с помощью которой описывают не столько состояние промышленности, сколько перераспределение контроля в мире, где технологии стали инфраструктурой власти. Если в 2000-е глобальная цифровая среда воспринималась как нейтральная и универсальная, то последние годы показали: любая платформа встроена в юрисдикцию. Любое «облако» подчиняется конкретным правилам, а любая цепочка поставок может быть пересобрана по политическому сигналу. В этой логике зависимость перестаёт быть просто экономической — она становится стратегической.

Именно поэтому разговор о технологическом суверенитете — это разговор о праве принимать решения без риска внешней блокировки. Формально речь идёт о вычислительных мощностях, микроэлектронике, программном обеспечении, системах хранения данных и искусственном интеллекте. По существу — о том, насколько государство способно поддерживать функционирование ключевых систем вне зависимости от внешнего давления. В этом смысле суверенитет — не лозунг и не символическое заявление о «своём пути», а инструмент снижения уязвимости.

Управляемость вместо иллюзии полной независимости

Внутри страны этот термин выполняет важную политическую функцию. Он позволяет связать в единую стратегическую рамку инвестиции в ИИ, поддержку разработчиков, создание собственных производств, развитие инженерного образования и корректировку цифрового регулирования. Разрозненные меры начинают восприниматься как элементы целостной конструкции. Суверенитет становится аргументом в пользу активной роли государства в технологическом секторе, обоснованием крупных бюджетных вложений и институциональных решений, которые в иной риторике могли бы выглядеть избыточными. Апелляция к безопасности и устойчивости делает эту повестку понятной и легитимной.

Однако технологический суверенитет — не только внутренняя мобилизационная формула. Он работает и как инструмент внешней политики. Страна, обладающая хотя бы частичным контролем над критической инфраструктурой, иначе выстраивает переговоры. Даже неполная автономия снижает чувствительность к санкционному или торговому давлению и расширяет пространство для манёвра. Речь не идёт о разрыве с глобальной системой, что практически невозможно и экономически нецелесообразно. Вопрос в другом: какие сегменты считаются критическими, а значит требуют национального контроля, а какие могут оставаться в зоне международной кооперации без стратегических рисков.

Здесь проходит принципиальная граница между суверенитетом как управленческой моделью и суверенитетом как лозунгом. Попытка производить «всё своё» вне зависимости от эффективности ведёт к изоляции и технологическому отставанию. Прагматичный подход предполагает фокус на узлах, от которых зависит функционирование экономики и государства: вычислительная база, инфраструктура данных, ключевое программное обеспечение, чувствительные компоненты. Контроль над этими элементами означает не «самодостаточность», а управляемость. И именно управляемость становится главным политическим ресурсом в цифровую эпоху.

Особую остроту дискуссии придаёт развитие искусственного интеллекта. Алгоритмы без вычислительных мощностей и собственных данных остаются зависимыми от внешней инфраструктуры. Если обучение моделей, хранение информации и обработка больших массивов данных происходят вне национальной юрисдикции, то цифровой суверенитет оказывается условным. Инвестиции в ИИ, создание дата-центров и развитие микроэлектроники — это не просто технологическая гонка. Это вопрос стратегической автономии.

Государство на троне цифровой эпохи

В конечном счёте спор о технологическом суверенитете является спором о роли государства в новой технологической реальности. Должно ли оно ограничиваться регулированием, или выступать заказчиком, инвестором и координатором? Насколько глубоко допустимо его присутствие в инфраструктуре, которая одновременно относится к экономике и политике? Ответы на эти вопросы определяют не только промышленно-технологический курс, но и конфигурацию власти.

Технологии перестали быть вспомогательной сферой. Они стали каркасом, на котором держатся финансы, коммуникации, управление и безопасность. Поэтому дискуссия о суверенитете — это, по сути, дискуссия о том, кто контролирует данный каркас. И чем глубже цифровизация проникает в повседневность, тем очевиднее: речь идёт не о символическом статусе и не о риторике, а о распределении рисков и возможностей в мире, где инфраструктура выступает продолжением политики.

Илья Гераскин, руководитель программы «Выборы» Центра политической конъюнктуры.