Инструмент пережил замысел

Это может быть правдой. Частично правдой. Неправдой. Не важно. Ленин интересен не как человек. Он интересен как тип. Крупный политик, который знал зачем, буквально смотрел за горизонт.

Не в смысле тактики — зачем брать Зимний, зачем подписывать Брест или отдавать Арарат. В смысле онтологии. Зачем вообще. Куда в конечном счёте. Что будет когда всё получится.

«Государство и революция» написано в августе 1917-го за несколько недель до того, как взять власть. Текст почти анархистский и абсолютно уверенный. Государство есть «продукт и проявление непримиримости классовых противоречий». Оно не арбитр, оно орудие. Буржуазное государство нельзя взять и использовать в своих целях: его нужно сломать, потому что машина воспроизводит логику тех, кто её построил. Государство должно отмереть. Не быть уничтожено, а именно отмереть, когда исчезнет его основание.

Это не политическая психология. Это религиозная структура сознания.

В русской истории она имеет имя и прецедент — целый тип и целая традиция. Абсолютная истина явлена. Настоящий мир — падший, временный, подлежащий преодолению. Компромисс с ним не нежелателен, но невозможен. Организация строится не как институт, а как орден с железной дисциплиной, закалённой не уставом а общей верой, общими жертвами и общим ритуалом. Это старообрядческая матрица.

Морозовы, Рябушинские — старообрядческий капитал финансировал революционное движение. Это обычно читают как парадокс или глупость. Ни то, ни другое как по мне. Старообрядческая буржуазия выросла из среды, которая три века существовала в состоянии неразрешимого конфликта с официальным государством. Государство для них было не своим и даже не могло быть своим. Когда появился проект, который обещал это государство сломать партнерство оказалось не тактическим, а структурным. С полным пониманием, что сломать этот проект может не только «сатанинское царство», но и общину.

Онтология выше капитала. Ленинская партия строилась в стране, где существовало многомиллионное сообщество людей с уже готовой матрицей: абсолютная правда, страдание как легитимация, неприятие компромисса, горизонт за пределами видимого мира. Большевизм говорил другим языком, но в той же структуре.

Но есть вопрос, который эта традиция не решила институционально. Чтобы «победить» и получить возможность отменить государство, необходимо создать сверхсильное государство. А оно — и это естественно — отменяться не захочет и найдет для этого кучу организационных, онтологических и идеологических аргументов. Выход был теоретическим, но оказался невозможным в практике. Гегель называл его Aufhebung — снятие. Дух побеждает не тогда, когда подавляет противника, а когда «снимает» сам себя, выходя на следующий уровень. Победа, которая не цепляется за себя. Это и есть единственное лекарство от опять же гегелевской дурной бесконечности: от системы, которая накапливает власть и ресурсы просто потому что умеет это делать, а все остальное — не умеет. Старообрядческая традиция это знала по-своему. Гарь. Самосожжение не как поражение, а как отказ быть присвоенным. Форма, которая уничтожает себя прежде чем её успевают использовать в чужих целях.

Ленин строил проект, который с самого начала содержит в себе собственный финал. Не как слабость, как замысел. Горизонт за которым нет новых начальников, а есть, как он писал, «необходимость демократии полной». Не получилось. Инструмент пережил замысел. Аппарат оказался сильнее идеи. Так всегда бывает, когда снятие не встроено в механику, а оставлено на потом, на после победы.

Но сама мысль, что настоящая победа — это победа, которая упраздняет саму необходимость победителя, никуда не делась и не денется.

Глеб Кузнецов, политолог.