Право сильного в цифровую эпоху

Идеальная внешняя политика, по версии Трампа, опирается на право сильного. Нет ни международных институтов, ни норм, ни правил, есть только естественное состояние, в рамках которого победу одерживает сильнейший, а субъектность малых акторов в принципе не гарантирована. Опора на идеалы прошлого и глобальная ностальгия по былому актуализирует ряд рисков и провоцирует новые вызовы, так как в условиях новой среды старые инструменты могут работать совершенно иначе.

Парадигмальный сдвиг надолго

Полный отказ или частичный подрыв международных институтов и процедур перестает быть исключением и превращается в новую норму. Если ранее нарушение правил требовало оправдания: через угрозы, ссылки на чрезвычайные обстоятельства или риторику исключительности, то теперь сама необходимость объяснений исчезает. Право сильного артикулируется как самодостаточное основание действия.

В результате международная система утрачивает функцию стабилизации ожиданий. Правила больше не задают рамку допустимого, а лишь фиксируют границы терпимости сильных игроков. Это означает, что нормы перестают быть универсальными и становятся ситуативными, пластичными, а их функциональность перестает быть всеобщей и теперь зависит от того, к каким субъектам она применяется.

Ключевая угроза здесь заключается в институциональной эрозии: когда правила перестают работать даже для их создателей, система переходит из режима управления в режим постоянного кризиса, где долгосрочное планирование вытесняется тактическим реагированием. Этот кризис не может длиться вечно, дисфункция системы неминуемо приведет к катастрофе и формированию новой системы отношений, однако этот процесс может занять годы.

Уязвимость субъектности акторов растет

В логике естественного состояния субъектность не гарантирована по определению. Она не закрепляется правом, а вытекает из способности навязывать свою волю другим акторам. Собственно, именно это и является самым простым и изящным определением власти, которое дал М.Вебер.

Малые и средние акторы оказываются в пространстве субъектной неопределенности. Их значимость определяется не устойчивыми обязательствами, а текущей конфигурацией конъюнктурных интересов крупных игроков. Это делает их внешнюю политику реактивной и лишает их способности к долгосрочному планированию.

Угроза состоит не только в маргинализации, но и в повышенной конфликтности: отсутствие гарантированной субъектности подталкивает акторов к выбору рискованных стратегий, попытки резкого повышения ставок и ситуативные альянсы, что дополнительно дестабилизирует систему.

Трансформация силы в контроль над цифровой реальностью

В цифровой среде сила все меньше связана с прямым принуждением и все больше — с управлением интерпретациями в инфополе. Неслучайно Трамп сначала инициирует полномасштабную информационную атаку на оппонентов и лишь затем применяет или не применяет силу. Именно поэтому вокруг Гренландии и Ирана сейчас так много вбросов. Это часть новой практики.

Право сильного в этих условиях означает право на одностороннее конструирование информационной реальности. И в этом смысле у США действительно достаточно мощных инструментов. Информационное, технологическое и символическое доминирование позволяет достигать стратегических целей без классических инструментов давления, размывая саму грань между миром и конфликтом.

Опасность заключается в том, что такая форма силы плохо поддается сдерживанию. Отсутствие четких порогов эскалации повышает риск неконтролируемых цепных реакций, особенно в условиях мгновенного распространения сигналов и решений.

Иллюзия управляемого возврата в прошлое

Апелляция к прошлым моделям мировой политики создает ощущение простоты и ясности: есть сильный центр, есть периферия, есть очевидные линии влияния. Мировые и региональные державы, традиционные сферы влияния, баланс интересов — все эти конструкции кажутся действующим лидерам простыми и понятными. Однако эта картина является продуктом ретроспективного упрощения, а не точным отражением реальности.

Попытка воспроизвести прошлые системные подходы в новой среде сталкивается с фундаментальным несоответствием. Цифровая эпоха фрагментирует власть, ускоряет процессы и порождает множественность акторов, которые невозможно встроить в жесткую вертикаль без потери управляемости. Иными словами, Трамп пытается вернуться не к реальному праву сильного, а к представлению о праве сильного в современной эпохе. Это, кстати, типично для феномена ностальгии в целом. Мы ностальгируем по чему-то хорошему в прошлом: музыке, фильмам, одежде, отсекая весь негатив. Вряд ли найдется человек, который бы ностальгировал по застою, цензуре и очередям в магазине.

Опора на устаревшие представления о силе ведет к ошибкам в оценке рисков и возможностей, а также к недооценке эффектов второго и третьего уровней, которые в цифровой среде проявляются особенно быстро.

Рост неопределенности как системный эффект

Отказ от правил не устраняет конфликтность, а переводит ее в менее предсказуемую форму. Когда отсутствуют общие рамки, каждое действие сильного игрока становится прецедентом, а каждое молчание — сигналом, подлежащим интерпретации.

В цифровой среде неопределенность усиливается за счет скорости и плотности взаимодействий. Решения принимаются быстрее, чем успевают выработаться механизмы их осмысления и сдерживания. Это делает эскалацию не столько результатом расчета, сколько побочным эффектом ускоряющегося политпроцесса.

Главная угроза состоит в том, что неопределенность подрывает устойчивость даже сильных акторов. Право сильного перестает быть источником порядка и превращается в фактор постоянной турбулентности, в которой сила вынуждена все чаще действовать по спирали негарантированного результата.

Несмотря на все риски и угрозы, возвращение к праву сильного, в целом, устраивает ключевых игроков: Россию, США и Китай. В текущей точке складываются условия, которые подталкивают основных акторов к ребалансировке системы, так как, по их мнению, за счет права сильного они смогут улучшить свои позиции, увеличить выигрыш. Это неминуемо приведет к всплеску конфликтов, нас ждут несколько лет воин: горячих, холодных, гибридных. И это неизбежное следствие ренессанса права сильного.

Михаил Карягин, заместитель директора Центра политической конъюнктуры.